Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

— Не надо. Я тебе верю. Но... Никса, это страшно. Мы становимся похожи на них.

— Нет, — твердо сказал я. — Мы не убиваем детей. Не взрываем театры. Не стреляем в толпу. Мы убираем тех, кто точно, стопроцентно готовил смерть. Это война, Саша. Только война без мундиров.

Он долго сидел молча. Потом встал, подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Я с тобой, Никса, — сказал он. — Что бы ни было. Но знай: это грех. Тяжелый грех.

— Знаю, — ответил я. — И беру его на себя.

---

Часть 3. Система

Сцена 4. Организация

Пантелей создал структуру. Она не имела названия, не имела бумаг, не имела официального статуса. Это был просто круг людей, связанных круговой порукой и личной преданностью.

Ядро составляли четверо кубанских казаков-пластунов, служивших со мной еще с семидесятых: Пантелей, Игнат, Митрофан, Анисим. Каждый из них привел по двое-трое надежных людей из своей станицы — тех, кто умел стрелять без промаха, ходить бесшумно и молчать до смерти.

Они не носили формы, не имели документов, не получали жалования в обычном смысле. Деньги шли через подставные счета, через благотворительные фонды, через частные пожертвования "неизвестных патриотов". Официально этих людей не существовало.

— Ваше высочество, — докладывал Пантелей на наших еженедельных встречах, — за месяц обработали двадцать три цели. Все подтвержденные, все с поличным. Ни одного сбоя.

— Семьи? — спрашивал я.

— Оставляем. Деньги передаем анонимно, якобы от "друзей". Никто не знает правды.

— Хорошо. Дальше.

Я не спрашивал деталей. Не хотел знать. Мне достаточно было знать, что враги исчезают, а моя семья в безопасности.

Сцена 5. Жертва и палач

Однажды ночью мне не спалось. Я вышел в коридор и столкнулся с Пантелеем, который как раз возвращался с ночного дежурства.

— Не спится, ваше высочество? — спросил он.

— Не спится, Пантелей. Присядь.

Мы сели на подоконник в пустом коридоре. За окном была темень, только редкие фонари освещали дворцовую площадь.

— Тяжело? — спросил я.

— Кому? — не понял он.

— Тебе. Им. Вашим людям.

Пантелей помолчал, глядя в темноту.

— Разное бывает, ваше высочество. Иногда легко — когда знаешь, что гада убрал, который детей взрывать собирался. Тогда совесть молчит. А иногда... — он запнулся.

— Что иногда?

— Иногда попадаются молодые совсем. Студенты. Двадцать лет, восемнадцать. Глаза горят, в бога не верят, в царя не верят, только в свою идею. Им бы жить да жить, а они бомбы носят. Или листовки печатают. Или деньги собирают для террора. И смотришь на него — а он же не зверь еще. Он заблудший. А приказ есть.

— Трудно? — спросил я.

— Трудно, — кивнул Пантелей. — Но потом вспоминаю, как вы после Плевны над ранеными сидели. Как солдатам своим руки грели. Как детям помогали. И думаю: если этих не убрать, они до ваших детей доберутся. И тогда легче становится.

Я молчал. Что я мог сказать? Этот человек взял на себя