Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

---

Глава 12

Империя

Часть 1. Охота на чужой земле

Сцена 1. Лондонский туман

Зима 1883 года выдалась в Лондоне особенно промозглой. Туман стоял такой, что фонари на улицах зажигали с полудня, а экипажи двигались ощупью, едва не сталкиваясь бамперами. В этом молочном киселе легко было потеряться, легко спрятаться и легко — исчезнуть.

Лев Тихомиров, один из уцелевших лидеров "Народной воли", сидел в дешевом пансионе на окраине Сохо и смотрел на чадящий камин. Эмиграция оказалась не такой сладкой, как рисовалось в мечтах. Англичане не жаловали русских бунтовщиков — после истории с торпедированием эскадры отношение к выходцам из России было настороженным. Денег не хватало, полиция следила, а главное — из России приходили страшные вести.

Товарищи исчезали. Один за другим. Как сквозь землю проваливались.

— Мистер Тихомиров? — в дверь постучали.

Тихомиров вздрогнул. К нему редко приходили без предупреждения. Он осторожно подошел к двери, прислушался.

— Кто там?

— Мистер Тихомиров, я от мистера Чайковского. Срочное письмо.

Чайковский — Николай Чайковский, народник, тоже в эмиграции. Свой. Тихомиров открыл дверь.

На пороге стоял человек в котелке и длинном пальто. Лица почти не видно — тень от шляпы скрывала черты. Человек протянул конверт.

— Прошу.

Тихомиров взял конверт, разорвал. Внутри был чистый лист бумаги.

— Что это? — поднял он глаза.

Но человека уже не было. Только хлопнула дверь внизу, и туман поглотил звук шагов.

Тихомиров почувствовал неладное. Закрыл дверь на засов, подошел к окну — ничего, только серая мгла. Руки дрожали. Он сунул чистый лист в камин, наблюдая, как бумага корчится в огне.

Простуда, сказали потом. Внезапная, жестокая. Через три дня Лев Тихомиров сгорел в горячке, бредя на родном языке и требуя воды. Врач развел руками — бывает, слабый организм, лондонский климат не для всех.

Никто не связал его смерть с чистым листом бумаги, который он держал в руках. А если бы и связали — что докажешь? Бумага сгорела, яд (а это был редкий алкалоид, нанесенный на угол листа) сделал свое дело, и следов не осталось.

В тот же месяц в Париже утонула в Сене Мария Ошанина. Просто оступилась на набережной, поскользнулась на мокрых камнях — и течение унесло тело так быстро, что найти не успели. Редкая для апреля гроза, темная вода, ни свидетелей.

В Цюрихе экипаж сбил насмерть Александра Михайлова-младшего (однофамильца того, первого, уже убранного). Лошади понесли, кучер не справился, и революционер, вышедший вечером прогуляться, оказался под копытами. Полиция составила протокол о несчастном случае.

В Женеве повесился в номере гостиницы некто Израиль Гельфман. Самоубийство — записка оставил, мол, нет больше сил бороться. Правда, записку он писал явно под диктовку — почерк дрожал, а слова были не его. Но кто станет разбираться? Дело закрыли.

Вена, Берлин, Брюссель — по всей Европе прокатилась волна странных смертей. Утонувшие, отравившиеся, сбитые экипажами, застрелившиеся "случайно" при чистке оружия. Русские эмигранты гибли один за другим, и никто не мог понять закономерности.

Сцена 2. Доклад Пантелея

— Ваше высочество, — Пантелей стоял передо мной в кабинете, держа в руках тонкую папку. — За полгода обработано двадцать семь целей. Все подтвержденные, все активные. Остальные в панике, бегут, прячутся. Боеспособность эмигрантских групп сведена к нулю.

Я просматривал бумаги. Сухие строчки: имя, дата, место, способ. Без подробностей. Я запретил подробности.