"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

наверное, я перегрузил этого, не сказать, чтобы плодовитого и полного сил доктора. Нужно кого-то подыскать ещё. Жаль, но русских людей среди медиков мною обнаружено не было. По крайней мере, тех, которые имели бы относительно сносные теоретические знания. Хотя и медики из Европы — так себе доктора, порою калечат больше, чем лечат.

— Напугала тебя? — усталым голосом спросила Анна.

— Все хорошо, — сказал я, приобнимая жену.

* * *

Албазин

9 мая 1684 года.

Афанасий Иванович Бейтон, крещеный пруссак и русский дворянин по выслуге, нервничал. Это было чувство, забытое им за десять лет сидения в албазинской глуши, но сейчас оно вернулось, холодным ужом вползая под промасленный кафтан.

Он стоял посреди приказной избы, то и дело оглаживая жесткое сукно на груди, стряхивая несуществующие пылинки. Руки, привыкшие к эфесу сабли и плотницкому топору, дрожали мелкой, предательской дрожью. Впервые за долгие годы этот «русский немец» всерьёз задумался о том, как он выглядит. А выглядел он, по совести сказать, не по-парадному. Паршиво он выглядел.

Весть о том, что к Амуру идет большое войско под началом самого Василия Васильевича Голицына — блистательного боярина, фаворита царевны Софьи и известного всей Москве модника, — застала гарнизон врасплох. Голицын был легендой. Говорили, что в его палатах полы устланы персидскими коврами, а сам он знает латынь лучше иных ксендзов. И вот этот вельможа ехал сюда, на край света, где закон — тайга, а судья и воевода — медведь.

Бейтон провел ладонью по бороде. Рыжая, густая, с проседью, она торчала лопатой. Он расчесал её гребнем, выточенным из мамонтовой кости, но стричь не стал. И причина тому была до смешного стыдной, такой, что признаться в ней сиятельному князю было смерти подобно: в Албазине не было нормальных ножниц. Теми, что имелись, можно было разве что овечью шерсть кромсать, а не дворянскую честь в порядок приводить.

— Афанасий Иванович, едут! — в избу, не стучась, ввалился есаул, задыхаясь от бега. — Передовой разъезд уже у частокола!

Бейтон тяжело вздохнул. Стыд жег лицо. Его люди, героические защитники рубежей, рядом с регулярными полками Голицына будут смотреться оборванцами. Двое казаков, узнав о подходе «чистого» войска, даже пытались тайком латать свои кафтаны, нашивая на дыры куски китайского шелка — единственной ткани, которой здесь было в достатке. Выглядело это так, словно нищие нацепили на себя царские обноски.

— Ну, с Богом, — перекрестился Бейтон на темный образ Спаса в углу. — Не по платью встречают, авось и пронесет.

Уже скоро Василий Васильевич Голицын, князь и оберегатель государственных посольских дел, сидел во главе длинного дубового стола в приказной избе Албазина так, словно это был трон в Грановитой палате.

Он смотрел на собравшихся перед ним людей и внутренне усмехался, хотя лицо его, холеное, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, цепкими глазами, оставалось непроницаемым. Дар дипломата, отточенный в интригах Кремля, позволял ему скрывать и веселье, и брезгливость, и торжество.

Он уже знал местную поговорку, которую от него пытались скрыть, но шила в мешке не утаишь: «До Бога высоко, до Царя далеко. Здесь хозяин — медведь, потом — казачий старшина, и только потом — царь православный».

Когда он только прибыл в Енисейск, рука тянулась к перу — писать донос, начать сыск, вздернуть пару-тройку смутьянов на дыбу. Соблазн был велик. Опальный ныне, он понимал: раскрой он заговор, докажи Петру Алексеевичу, что Сибирь умышляет отколоться, — и его вернут. Вернут в Боярскую думу, закроют глаза на его прошлую близость к царевне Софье.

Но Голицын был умен. Иначе не выжил бы в мясорубке московских переворотов. Он взвешивал все «за» и «против», глядя на бескрайнюю тайгу, и понял одно, что, если и начинать наводить здесь московские порядки огнем и железом, Албазин будет потерян. Казаки уйдут. Причем уйдут либо к китайцам, либо еще дальше, в дикие земли. И Россия потеряет Амур.

Они, кажущиеся бунтовщиками, на деле оказывается, что преданные престолу, прощают ему все: и то, что снабжения нет; и что воруют на местах, и чем дальше от Москвы, тем больше местный чиновник мнит себя удельным князьком. Нужно что-то срочно делать с Сибирью. Прав… тысячу раз был прав Стрельчин, который предлагал развивать и дальние регионы и поделить их на генерал-губернаторства, что нужно наладить, вопреки сложной логистике, постоянную связь даже с самыми дальними русскими фортпостами. Почтовые станции нужны.

— Не тянись ты так, немец, — голос Голицына прозвучал мягко, но властно. — Сядь, господин Бейтон.

Афанасий Бейтон, стоявший навытяжку, моргнул и осторожно опустился на лавку.

— Более года я в пути, — продолжал князь, разглядывая свои пальцы, унизанные перстнями. — Насмотрелся всякого. Так что не смутишь меня одеяниями своими. Не в них дело. А в том, что тут Россия. И что уходить нам отсюда никак нельзя.

Василий Васильевич перевел взгляд с Бейтона на стоявших у стен казаков и сотников. Картина была, право слово, диковинная. В Москве за такой наряд на смех бы подняли, а то и батогами поучили за непотребство, как подлых людишек. Но здесь, на краю земли, свои законы.

Половина мужей были с раскосыми глазами, скуластые — дауры, тунгусы, крещеные инородцы, присягнувшие Белому Царю. Другие — явно славяне, бородатые, с обветренными до черноты лицами. Но объединяло их многое: признание, что они русские, стремление выжить и не сдать крепость, но и одежда.

Именно она, как человека, стремящегося красиво одеваться, смущала Голицына более всего. На плечах у многих висели не сермяжные зипуны, а китайские шелка. Халаты с драконами, подбитые потертым мехом, парчовые куртки, заляпанные дегтем и рыбьей чешуей.

— Вижу, богато живете, — усмехнулся Голицын, теребя рукоять своей сабли, украшенную бирюзой. — В Москве такой камки и у бояр не всегда сыщешь, а тут — рядовой казак в шелках щеголяет.

Один из казаков, старый, с глубоким шрамом через всю щеку, осмелился подать голос:

— Не корысти ради, князь-батюшка. Сукно здесь — на вес золота, износилось всё за годы. А китайцы — вот они, рядом. Шелк — он ведь не только глазу приятен. Он от гнуса спасает — вошь в нем не живет, скользит. Да и стрела на излете в шелке вязнет, в тело глубоко не входит. Вытянуть легче.

Голицын кивнул. Умно. Голь на выдумки хитра. И ему уже говорили, что несколько слоев шелка могут порой помочь, как кожаный доспех.

— Ну, добро, — он снова повернулся к Бейтону. — Ты мне, Афанасий Иванович, зубы не заговаривай. Ты про соседей сказывай. Манчжуры, говоришь, бесчинствовать начинают?

Бейтон выпрямился. Страх перед вельможей отступил, уступив место привычной тревоге