"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

class="p1">«Ну что, граф, в путь-дорогу, к приключениям!» – Луи щелкнул языком, подбоченясь с нарочитой небрежностью. Его взгляд, наглый и оценивающий, скользнул по мне, и на губах заиграла язвительная усмешка. – «А ведь не прошло и двух ночей после вашей... э-э-э... блистательной свадьбы, как вы уже сбежали от своей... ледяной маркизы.» Он фыркнул, презрительно сморщив нос. «Неужто так холодна в постели, ваша драгоценная? Не смогли разжечь в ней хоть искорку? Жаль, что не мне досталась такая диковинка. Поверьте, я бы знал, как ее... разогреть! У меня талант растопить даже самую строптив...»

ВСЕ.

Весь шум причала – грохот, крики, плеск волн – схлопнулся в одно мгновение. В ушах остался только высокий, звенящий вой пустоты. Я не думал. Не кричал. Просто развернулся. Весь накопившийся за эти сутки ад – боль разлуки, ярость от несправедливости, бессилие, леденящий страх за нее – сконцентрировался в кулаке. В кулаке, который со всей моей нечеловеческой силой, со свистом рассекая воздух, врезался прямо в центр этого наглого, самодовольного лица.

ХРУСТ.

Звук был отвратительный, влажный, как будто кто-то раздавил спелый гранат. Не крик. Не стон. Просто хруст ломающегося хряща и кости. Луи даже не ахнул. Его красивые, наглые глаза округлились до предела, застыв в немом, абсолютном шоке. Тело на миг зависло, словно марионетка с перерезанными нитями, а потом рухнуло на грязные, вонючие доски причала, как мешок с костями. Алая, почти черная в сером свете кровь мгновенно хлынула из его расплющенного носа, заливая кружевные манжеты, щегольской камзол, заплетаясь в светлые волосы.

Тишина. Гробовая. Матросы, замершие с тюком на полпути, уставились на эту картину с открытыми ртами. Потом один, коренастый детина с лицом, изрытым оспинами, тихо, но так, что было слышно даже в моем звоне в ушах, процедил:

«Вот это... прямо в яблочко!»

И тишину разорвал дикий, одобрительный рев. Грубый, раскатистый хохот. Матросы закатывались, тыкая грязными пальцами в бесчувственное тело щеголя.

«Ай да граф! Чистый удар!»

«Вот это ответ! Прям в рыло, по-мужски!»

Капитан «Морской Ласточки», мужчина с лицом, словно высеченным из старого дуба штормами и солью, стоял на трапе. Он видел все. Его пронзительные, морские глаза скользнули с окровавленного месива, бывшего Луи де Клермоном, на меня. И в них не было ни осуждения, ни страха. Был... взвешивающий взгляд. Потом он медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Решительно. Ни слова. Просто этот кивок говорил громче любых речей: «Так ему и надо. За дело.» В его суровом мире за оскорбление чести жены полагался именно такой, незамысловатый и окончательный ответ. Титулы здесь не имели веса. Была только честь и ее защита. В этом кивке я уловил что-то... родственное. Зародыш понимания. Возможно, даже будущего уважения. «С этим капитаном, – подумалось мне сквозь адреналиновый туман, – можно будет поговорить позже».

Я не чувствовал ни капли победы. Только дикую дрожь в сведенной судорогой руке и тупую, знакомую боль в распухших костяшках пальцев. Я смотрел на алеющую каплю под носом Луи, а видел лишь ее слезы. Физическая боль была ничтожной булавочной иголкой по сравнению с той вечной, рвущей душу агонией разлуки. Этот удар был не только за Елену. Это был мой собственный крик души, вопль невыносимой муки, вырвавшийся наружу в этом мерзком месте.

«Тащите его на борт,» – голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери. – «И приведите в чувство. Мы отплываем. Точно по графику.» Капитан бросил приказ ближайшим матросам, не глядя на них. Пусть этот щеголь просыпается в каюте с головой, как после самого жестокого похмелья, и помнит, за что. Помнит ее имя.

Я резко повернулся спиной к суматохе, поднявшейся вокруг бездыханного тела Луи, и шагнул к самому краю причала. Резкий, соленый ветер с моря ворвался в легкие, трепал волосы, швырял в лицо ледяные, колючие брызги. Я вглядывался в серую, бескрайнюю даль, где небо сливалось с бурлящей водой. Туда, где маячил призрак Венеции. Туда, где меня не ждала она.

Боль в кулаке пульсировала в такт постоянной, ноющей боли в груди. Елена. Ее имя билось в висках, как набат, заглушая все. Я сжал платок в кармане так, что ткань могла порваться, пытаясь вдохнуть последние, ускользающие капли жасмина, поймать последние крохи ее присутствия. Но ветер с моря был сильнее. Он нес запах соли, чужбины, смертельной опасности и бесконечного, всепоглощающего одиночества. Путь в кромешную тьму начинался здесь, на этом вонючем причале, прямо сейчас. И единственным светом в этой грядущей тьме оставался ее образ, выжженный в моем сердце огнем – образ, за который я был готов убить снова. И снова. И снова. До самого конца.

Глава 4: Соль на Ранах

Отплытие «Морской Ласточки» было не триумфом, а бегством. Грохот якорной цепи, лязг блоков, дикие крики боцмана – все это слилось в оглушительную какофонию прощания с твердой землей. Я стоял на корме, вцепившись в мокрые от брызг перила, и смотрел, как берег Франции медленно превращается в серо-зеленую полоску на горизонте. Каждый метр воды, ложившийся между мной и ней, был ножом в сердце. Четыре дня. Всего четыре дня в этом деревянном чреве. А потом – Венеция. Ад, затянутый бархатом.

В каюте пахло кровью, рвотой и дешевым одеколоном. Луи де Клермон лежал на узкой койке, бледный как полотно, с гигантским сине-багровым месивом вместо носа, туго перевязанным не слишком чистым бинтом. Его прерывистое, хриплое дыхание было единственным звуком, кроме скрипа обшивки. Я смотрел на него, и во рту вставал ком отвращения. Не к нему – хотя и к нему тоже. К этому замкнутому пространству, пропитанному его болью и моей тоской. К этой беспомощности. К этим стенам, которые давили, напоминая о каменных стенах Версаля, о каменных стенах разлуки. Мне стало душно, физически невыносимо. Воздух был густым, как бульон из страданий.

Надо выбраться. Наверх. Куда угодно, только не сюда.

Я выскочил из каюты, как ошпаренный, чуть не сбив с ног юнгу с ведром. Лестница на палубу встретила меня шквалом свежего, соленого, режущего ветра. И хаосом.

Палуба «Ласточки» кипела, как растревоженный муравейник. Матросы, похожие на корявые, закаленные соленой водой корни, сновали туда-сюда. Они тянули канаты толщиной в руку, их лица искажались от напряжения, жилы на шеях набухали, как канаты. Голоса, хриплые и нечленораздельные, выкрикивали команды, смешиваясь с треском парусины, лязгом железа и вечным стоном корабельных досок под напором волн. Запах был оглушающий: соленая вода, деготь, пот, старая рыба и что-то кислое, возможно, рвота новичков,