Дети Памяти - Адриан Чайковски

Люди Приземления её не знают. И, в отличие от Миранды и остальных, Керн не притворяется одной из них. Её лицо принадлежит сгинувшей эпохе. Её одежда чужда. Толпа завихряется, отпрядывая от неё, пока она надвигается на них. Она родилась на Земле в невообразимо далёкую эпоху; она была воссоздана технологией за пределами их понимания. Прошлое и будущее вместе; вне времени.

Именно дядя Молдер разрушает чары. Он не знает, кто такая Ведьма, но он знает, что она не на стороне «нас» в той дихотомии «мы/они», в которую он вложился. Он орёт ополчению схватить её, зовёт кого-нибудь принести ещё верёвку. Она чужачка, она Секкер, она Страж.

Лифф стоит в тени Ведьмы и смотрит, как ополченцы к ней приближаются. Она осаживает их взглядом сверху вниз. «Сверху вниз» — то самое слово, и не только потому, что она выше всех присутствующих. Есть в ней некое ощущение масштаба, так что они замедляются и замедляются, приближаясь. Будто расстояние между ними и их добычей растёт экспоненциально с каждым шагом, так что они с тем же успехом могли бы брести через бесконечную пустыню к миражу. Она осаживает их взглядом, пока они не останавливаются. Одна птица у неё на плече, нашёптывает секреты ей в ухо. Другая кружит над головой, глазами-бусинами каталогизируя и сортируя толпу.

Когда Ведьма заговаривает, то не с дядей Молдером, а с четырьмя на помосте, пусть один из них и без чувств.

— Вот вы и здесь, наконец-то! — восклицает она. Толпа отступает ещё чуть дальше от резкого звука её голоса. — И на сей раз в ближайшее время никуда не денетесь.

— Керн? — спрашивает Миранда. Вся площадь безмолвствует. На Керн наведены ружья, дрожащие пальцы на спусковых крючках. Молдер багров от запертой ярости. Есть некие чары, что удерживают всё это толповое правосудие, но Лифф чувствует, как они истончаются. Одна лишь странность сама по себе не может изменить мир.

— Теперь это в ваших руках, — тихо говорит Ведьма, и Лифф осознаёт, что женщина не знает, что будет дальше. Что она пришла сюда из надежды, а не из предзнания, и что она не уверена, что случится, если они выстрелят. — Вам лучше суметь это исправить. Больше некому. — И говорит она это Лифф и двум птицам. Тем, кто способен видеть закономерность.

Аврана Керн смахивает во́рона с плеча и делает ещё один шаг к помосту. Этого довольно, чтобы сдвинуть чей-то палец, и раздаётся выстрел.

Её отшатывает, и плечо её практически взрывается от удара, вот только из раны вырывается не плоть и кровь, а тьма. И она всё продолжает взрываться, воронкой уходя ввысь в небо, — облако, кружащая буря, сонм тёмных крыльев. Небо поглощается. Чудовищное воинство во́ронов, каркающих, как сломанные шестерни. Обменивающихся сведениями, чтобы создать меж собой единый разум. Взывающих друг к другу — и к Лифф.

10.5 Готи/Гетли/Лифф

Поневоле задумаешься, у какого мира было начало хуже — у Рурка или у Имира.

Рурку недоставало даже того зачаточного терраформирования, что досталось Имиру. Если не считать чудесной случайности его пригодной для дыхания атмосферы, ничего в его пользу не говорило. С другой стороны, колонизации Имира недоставало технологии Древних, как назвали бы их далёкие потомки. Имирцам пришлось обходиться всем, что запоздалые пришельцы с Земли сумели наскрести вместе.

Хотя, если посмотреть, что из каждого вышло…

Но ты же говорил о началах. Когда ты говоришь о «сейчас», мне за тобой не угнаться. Я не живу в «сейчас». Когда оглядываешься на то, каким был каждый мир — тогда, когда на него ступила первая человеческая нога, — тут и спорить не о чем.

Согласен, Имир…

Рурк. Наш мир. Куда хуже. Активно ядовитый. Фабрика рака для любого метаболизма земной эволюции. Наша прародительница так усердно трудилась, чтобы напитать его жизнью, всеми орудиями, что были у старых терраформеров, — и почти всё погибло. А почти всё, что выжило, вероятно, предпочло бы умереть, дай ему голос.

Но…

Есть одно различие в том, как всё оборачивается на Рурке и как всё идёт на Имире, Гетли. И это различие — мы.

Не слишком ли это мессиански, а?

Мы сделали Рурк успехом. Мы были хранителями жизни и мысли на том мире, пока не прибыли остальные — Люди, портииды и прочие — и не приветствовали нас в мире пошире. Мы уцепились, клювом и когтями, благодаря тому, чем мы стали. И если бы не это, они нашли бы в Рурке ещё один мёртвый мир — лишь несколько обрывков да погребённых следов, чтобы показать, что человечество вообще там бывало. У Имира нас никогда не было. У него никогда не было нашей соединённой способности анализировать и решать. Той сноровки, что позволила нам отыскать узкую тропу к долгосрочному выживанию, которую предлагал Рурк. Нам нужно было решительно всё, что дал нам тот мир: вся кризисная экология, что Рене Пеппер сколотила на живую нитку, вся технология терраформеров, что мы любовно восстановили, воспроизвели и увековечили. И всё это притом что никто из нас на деле ничего из этого не понимал.

Никому из нас и не нужно ничего понимать. Понимание сидит между нами. А теперь нам нужно понять Имир тем же манером. С помощью нашей местной проводницы.

Лифф всё ещё способна ощущать толпу, что пришла посмотреть на казнь. Когда она оглядывается, ей удаётся уловить их проблески. Если скосить глаза определённым образом, она может увидеть их тени, увидеть, как они смазывают пустоту в центре Приземления. Видит прибой и приливы их коллективного движения, слитые воедино, пока это не становится ощетинившейся спиной зверя. Не их злобу, или отчаяние, или какую-либо человеческую их часть — всё это их собственное. Но будто, сходясь вместе, просто будучи все вместе, они вызывают меж собой к жизни эфемерного Волка, чтобы тот пустился в собственное существование. Чтобы искал собственную цель и самость, свободный от разъярённой толпы, что расплывается в тень и намёк повсюду вокруг неё. Будто это вопрос фокусировки, и, если зажмуриться по-настоящему сильно, всё резко вернётся к ясности. Прикинув насчёт помоста и болтающихся петель, она решает, что не вполне к этому готова. Так что пока это просто она и две большие чёрные птицы, что горбятся в самых нижних ветвях Первого древа. Мёртвых ветвях — но, когда она щурится, она может увидеть на них листья, а ещё она может увидеть то