"Фантастика 2026-160". Компиляция. Книги 1-28 - Вахтанг Глурджидзе

Одно движение за другим, четкие, спокойные и уже довольно привычные. Снег он скидывал чуть в сторону, в одну кучу.

Сначала крыльцо, потом ступеньки, но стоило ему закочнить с ними, как взгляд упал на снеговика, что стоял у тротуара.

Витька выпрямился, вздохнул и подошёл к нему.

— Не одиноко тебе тут одному-то? — спросил он и достал бутылку. — Поди всю ночь стоишь?

Взгляд алкоголика мазнул по следам на снегу за снеговиком, но не остановился на них. Разум не придал значения этому факту.

— Вот и я всю ночь батрачу… — вздохнул Витёк и зубами откупорил пробку. — Был у меня дружок. Егорка. Славный был мужик… И крепкую уважал! Мы с ним иной раз как…

Тут мужчина резко умолк.

Рука снеговика из кривой ветки согнулась и потянулась к бутылке.

Витёк шумно сглотнул.

Ветка же обхватила бутылку и поднесла к лицу снеговика. Снег, на подобии лица, расступился, вроде как рот небольшой, и снежный голем сунул в неё бутылку.

Бульк… бульк… бульк…

Снеговик вернул бутылку Витьку, что стоял открыв рот и выпучив глаза. Тут же ветки выдернули из рук мужика лопату. Голем переваливаясь двинул к крыльцу, где перехватил инструмент поудобнее и принялся кидать снег в одну кучу.

— Белка… горячка… — пробормотал Витёк, рухнул на колени и сунул лицо в снег. Затем он выпрямился, принялся растирать его одной рукой, после чего глянул на снеговика.

Гхр-хр-хр-хр… Гхр-хр-хр-хр… Гхр-хр-хр-хр…

Снежный голем чистил снег и не абы как. Скреб до самой брусчатки, выкидывая утоптанный снег в ту же кучу, куда и Витёк.

Тот, к слову затрясся, затем глянул на бутылку у себя в руке и принюхался к ней. Раз, второй и замотал головой.

— Сивухой потравили… точно отравили!

* * *

М-м-м-мда.

Переполох. по началу был достаточно большой. Все же ходячий снеговик — явление не ординарное. Тем более для провинции.

Меня, кстати, когда я вернулся, тут же привлекли для уничтожения новой напасти. Мол, снеговик ожил, а ну как детей есть начнёт? И да, его кстати, поначалу пару раз пытались уничтожить. Хотя, почему пытались? Его затаптывали мужики, били его оглоблей, но Макс, не долго думая, создавал его вновь.

Потом уже, когда до всех донесли, как и кто управляет снеговиком, народ немного успокоился. Более того, из Егорки, как прозвали снеговика, сделали почётного дворника. Он мёл улицы, чистил снег. Не бесплатно, конечно, за выпивку. Максу деньги за уборку снега я брать запретил.

К слову о выпивке. Мы, с Кнауфом и Рожковым знатно поспорили, куда она девается и почему снег не топится от такого количества алкоголя. Даже хотели разобрать конструкт Макса до косточки, извлечь его из голема, но…

Тогда бы душа ушла на упокой.

А рушить основу этого снеговика не позволил уже Макс, который умудрился жаловаться городничему.

Станиславский тогда, помню, прибежал к нам взмыленный и очень просил снеговика не уничтожать. Мол, наша легенда будет. Провинциальная.

Вроде бы и глупость, а вроде как и… Событие.

На Егорку приходила смотреть вся детвора, весь рабочий люд. Даже знать как-то приезжала смотреть как он улицы лопатой чистит.

А Егорка… Ему налил, он и работает. Он не устает, он не спит. Он круглые сутки с лопатой. Единственное — пил он тоже знатно. Как и работал. Два литра помаленьку выпивал.

Занятный был голем.

Хотя голем ли он был?

К слову, пластину, на которую была привязана его душа, сохранили. Городничий выделил специальный сундук под её хранение на летнее время. Наполнял её силой Азимут и, на следующий год, Егорка снова вставал на должность городского дворника и за два литра крепкой в день продолжал чистить город.

Такая вот вышла легенда, с подачки Макса.

К слову, в боях на снежках он тоже участвовал, но весьма своеобразным образом.

Местная ребетня строила снежную крепость. Вместо флага, на самом большом снежном вале, внутри, они ставили бутылку. А мальчишки из пригорода, с Егоркой, эту крепость «штурмовали».

Занятное зрелище получалось, скажу я вам. Столько визгов, смеха и летящего во все стороны снега я не видел.

Крепость, конечно, брали и громили как могли. Местные потом её отстраивали заново, снова находили бутылку и снова собиралась ребятня из пригорода, что звала Егорку с собой на штурм.

Так продолжалось всю зиму и часть весны, пока снег ещё лежал.

Что до меня, то…

Поход в монастырь, к старцу, выдался для меня тяжёлым.

Сложно сказать почему. Может быть из-за намоленного места, где тьме было особенно не приятно. Может быть потому, что старец задавал неудобные вопросы, но факт оказался фактом. Он принял меня, мы с ним поговорили.

Очень много говорили.

* * *

Константин вошёл в помещение и задумчиво уставился на длинный стол, за которым сидел старик.

Мужчина расположился скромно, слегка сгорбившись над тарелкой с кашей. Рядом лежал кусок серого надкушенного хлеба.

Чернов глянул на соседний, такой же длинный стол, где располагалось несколько монахов, а затем молча подошел к старику.

— Здравствуйте, — произнёс он, остановившись. — Я…

— Чернов, — кивнул старик и взглядом указал на место напротив.

Константин кивнул и сел. Несколько секунд он смотрел как старик молча ест кашу, после чего оглянулся и недовольно повёл плечами.

— Что, тяжко у нас? — спросил старец, не поднимая взгляда на мага.

— Да. Место у вас намоленное, — кивнул Чернов и вздохнул. — Света слишком много. Душно.

— Душно… — хмыкнул старик. — Иных тёмных в таких местах корёжит и выворачивает, а тебе душно.

Маг пожал плечами.

— Не от света их корежит, — продолжил старик, видя спокойное выражение лица мага. — От грехов их тяжких, от вины корежит. Иные и пеной из рта идут и дугой выгибаются. А за тобой, значит, грехов тяжких нет.

Чернов тяжело вздохнул, помолчал и произнёс:

— Я воевал. Много. Убивал.

— Война дело такое, — тут уже старичок пожал плечами. — Ты отчизну защищал, с ЕГО указа в бой шел. Это не тот грех, за который на свету тёмных корёжит.

— Может и так, — Чернов нахмурился и произнёс: — Но и не воинов, обычных людей убивал.

— Но не со зла ведь, так? Не удовольствия ради, а потому, что по-другому нельзя было, так?

Константин внимательно посмотрел на старичка и кивнул.

— Так.

— Вот потому тебя и не корежит. Нет за душой твоей грехов тяжких. Чист ты перед