Пасынки - Елена Валериевна Горелик

подмёрзшей набережной, затем по широким деревянным мосткам, нарочно положенным прямо по льду — на Васильевский остров, затем с Васильевского острова на Адмиралтейский. Едва слышно поскрипывали оси кареты. По обе стороны снова ехали безмолвные телохранители в преображенских мундирах, а впереди и позади — гвардейцы, по двое, тоже верхами.

Пришёл спасительный для многих вечер. Император возвращался во дворец.

Лицедеем он был никудышным, а его натура — эмоциональной. Весь ход мыслей отражался на лице, и Раннэиль не составляло труда всё это читать, как в открытой книге. Даже здесь, в карете, едва освещаемой скупым светом фонарей, висевших на корпусе снаружи, она прекрасно видела все перемены его мимики. А когда он чуть сильнее сжал её ладонь и гневно засопел, решилась заговорить.

— Что тебя так разозлило, Петруша? — тихо спросила она.

— Все альвы душеведы, или ты одна такая? — недовольно буркнул государь.

— Теперь одна. Остальные погибли. Так что случилось, милый?

— Цесарцы, с-с-суки… — прошипел он, вперив злющий взгляд куда-то за каретное окошко. — Сколь им в зубы кусков ни суй, всё мало.

— Я тоже читала показания, и там фигурировал венский посол. Конечно, любимый, он не мог не вдохновить заговорщиков на их авантюру, — вздохнула княжна. — Им куда выгоднее видеть на престоле твоего внука, а не тебя. Даже не столько потому, что он родственник их императора, сколько из-за возраста и, прости, не выдающегося ума.

— Но я-то ещё жив! — гневно воскликнул Пётр Алексеевич. — И эти тоже меня хоронить собрались!.. Петрушку на престол? Не бывать тому!

— Гогенгольц в разговоре со мной тонко намекнул, что Вена навряд ли признает иного твоего наследника. Разве что в обмен на строгое следование курсом венского кабинета. Ты такую цену платить не станешь, я знаю. Я бы тоже не стала.

— Плевал бы я на эту паршивую Вену, если б не нужна была их армия в подмогу противу турок, — государь признал очевидное. — Войны новой не избежать, и быть ей с агарянами. Давно пора султана и хана крымского урезонить. А без цесарцев как обойтись? Кто румелийскую армию на себя отвлечёт, если не они?

— Быть им битыми, — усмехнулась альвийка, видавшая австрийских офицеров как наёмников в саксонской армии. И бившая их тоже.

— Нам-то что с того? Лишь бы взяли на себя половину дела, а там викторию будут торжествовать, или их вперёд ногами вынесут — не моя забота.

— Судя по действиям посла, они догадываются об отведенной им роли, и хотят переписать договор под свои нужды, — предположила княжна. — При тебе этому не бывать. Покушаться непосредственно на тебя мог только полный дурак, да ты и сам это видел. Следовательно, им нужно было убрать тебя опосредованно. С женой ты поссорился. Я — пока никто, но, наверное, ещё могу рожать. Не знаю, не случилось раньше проверить… Стояла задача убрать нас обеих — а вдруг ты бы простил Екатерину? — и подорвать твоё доверие к альвийской медицине. Тогда ты остался бы один на один со своими недугами, Петруша, и…

Последнее пугало княжну не на шутку, и она старательно скрывала этот страх. Но Пётр Алексеевич тоже был воробушек стреляный. Чтобы скрыть от него сильную эмоцию, нужно было быть талантливым актёром. Раннэиль за собой особого таланта в лицедействе не числила, и подозревала, что любимый давно знает о её самом большом страхе.

Страхе потерять его.

— Ссориться с цесарцами сейчас нельзя, — сказал он, покачав взъерошенной головой. — Однако ж и на сворке у них бегать нам не пристало. Тут хитростью надо брать… и я от тебя в том помощи жду, Аннушка.

— Я всегда готова тебе помочь, Петруша, только скажи — как?

В ответ княжна, к своему удивлению, получила недоумённый взгляд.

— Ты с матушкой не говорила ещё, что ли?

— Я не видела матушку со вчерашнего вечера. Но причём здесь она? — ещё больше удивилась Раннэиль. Нужно особо отметить — искренне удивилась.

— Ну и чудеса, — хохотнул он. — В кои веки не баба к мужику с эдакой вестью является, а наоборот!

Лицом княжна была приучена владеть с детства, и смогла как-то пережить мгновение смятения, когда мозги обратились в кашу, не показав этого. Вот уж действительно, чудеса. Вот только голос предательски дрогнул.

— Это… слишком большая новость для меня, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Вся сразу в голове не умещается. Матушка вчера как-то странно на меня смотрела, и потом… Это она тебе сказала, верно? Почему не сказала мне, ещё вчера?.. И что теперь нам надо сделать, любимый?

— В Москву ехать.

И ответ был для неё странным, и отразившиеся на его лице эмоции. Он тоже удивился, и тоже искренне. Видно, не той реакции ждал.

— А что в Москве? — спросила княжна, начиная понемногу приходить в себя.

— А в Москве — Успенский собор, — Пётр Алексеевич сказал это так, словно объяснял прописную истину, но делал скидку на её незнание старых традиций России. — Мы с тобою и без того бы неплохо прожили, но мой наследник должен быть законным, чтоб ни одна собака в его сторону не тявкнула. А там пусть цесарцы хоть передавятся от тоски, но Петрушке на престоле не бывать. Внук вперёд сына наследовать не будет.

— Но… если это дочь? — Раннэиль лукаво улыбнулась. Только сейчас до неё окончательно дошёл смысл происходящего. Новость и впрямь оказалась великовата.

— Дело нехитрое, — ответил многоопытный папаша, по-хозяйски приобняв её. — Сколько там твоя матушка мне отвела? Десять лет? Успеем ещё одного, а то и двоих сочинить. А далее… далее тебе этот корабль вести, Аннушка, — добавил он, помрачнев. — С моей стороны это подлость — сбросить всё на бабу. Но ты — не Катька, ты удержишь.

— Я не знаю фарватера, — на Раннэиль при его словах тоже напала печаль, но она продолжала улыбаться. Заодно блеснула одним из тех словечек, которые были ему по душе.

— Так учись, пока я жив. Время ещё есть.

Карета остановилась. Вот и Зимний дворец.

Безумный день, кажется, подходил к концу. И слава богу.

Глава 26

26

Ну и денёк сегодня!

Не успел продрать глаза поутру, а тут город уже гудит, будто потревоженный улей. Шутка ли — аресты! Долгоруких с Голицыными в