Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

Хотя, если смотреть на вещи прагматично, несмотря на начавшуюся войну со Швецией, окно появившихся возможностей по отношению к Речи Посполитой никто не отменял. У них сейчас творится такой внутренний хаос, что я искренне не представляю, каким чудом поляки и литвины будут выбираться из этой политической и экономической мясорубки.

Если еще года два методично поддерживать и раскачивать вылезшие наружу кризисные явления, например, передачу земли вместе с крестьянами в лапы алчным земледержателям, которые сейчас буквально выжимают все соки из людей и пашни, соседнее государство рухнет самостоятельно.

При желании можно было бы легко спровоцировать панику на их рынках, спекулируя зерном и товарами. Благо, возможности для этого у меня уже имеются. А учитывая, что в их недавней родовой междоусобице, которая переросла в полноценную гражданскую войну, ушли основные производительные силы, а некоторые города, вроде той же Пружан или Ружан, Несвижа, Каменца, даже Быхова были выжжены дотла, выкарабкаются они очень нескоро.

— Господин, они передали, что не хотят бойни. Сказали, что только лишь хотят с вами поговорить, — доложил разведчик, вытирая рукавом вспотевший на морозе лоб.

Я криво, по-волчьи усмехнулся. Меня еще никто и никогда так отчаянно не принуждал к «простому разговору». Стало даже дико интересно, кому же это так приспичило поболтать, что ради одной беседы он притащил сюда целый пехотный полк и дополнительно кавалерию в придачу?

Особенно если брать в расчет катастрофические потери поляков под Веной. Та битва выкосила цвет их армии. Плюс внутренняя резня между магнатами… У них сейчас каждая сотня профессиональных воинов на вес золота. Вот и выходит, что ради рандеву со мной кто-то пригнал сюда, возможно, и единственное полнокровное, боеспособное соединение во всей округе.

— Готовьтесь, — бросил я своим людям.

Конечно, я поехал на этот разговор. Но перед тем, как гнать коня, короткими жестами расставил своих метких стрелков по скрытым позициям. Штуцерники, или, как их порой называли в войсках, «винтовальники», растворились в придорожном лесу, занимая высоты и накинув белоснежные маскхалаты. Если бы кто-то с польской стороны вдруг посчитал нужным нарушить нормы поведения и напасть на то мое скудное, чисто номинальное охранение, которое я взял с собой на переговоры, они бы в ту же секунду умылись кровью от прицельного свинцового огня.

Мы выехали на открытое пространство. Я всмотрелся в фигуру, ожидавшую меня впереди, и едва не поперхнулся морозным воздухом. Удивительно…

Я осадил коня в нескольких шагах от делегации, окинул взглядом стоящую передо мной персону и заговорил на французском:

— Мадам, на каком языке вам будет угодно вести беседу? Если вы не возражаете, я предпочел бы немецкий. Вашим родным, французским, я владею не очень хорошо и боюсь, что не смогу передать на этом богатом языке все то безмерное восхищение, в которое вы меня повергли, появившись здесь и засияв своей красотой посреди этих снегов.

Фух… Еле выговорил эту виртуозную дичь. Но начать переговоры с такого уровня особой нужно было именно с витиеватого комплимента. Потому что передо мной стояла не кто-нибудь…

— Можно и немецкий, — бросила женщина.

— Мадам Собеская. Я готов был увидеть здесь кого угодно, но только не вас. Не могу даже отдаленно догадаться, что же сподвигло королеву стремиться ко мне навстречу, да еще и прихватив с собой чуть ли не маленькую армию. Вы стоите здесь среди солдат, словно Жанна д’Арк, — продолжил я уже на твердом немецком, не давая ей опомниться от моего напора и распыляясь в нарочитой вежливости.

Она не дрогнула.

— Мы должны поговорить. Наедине, — строго и безапелляционно, тоном, не терпящим возражений, сказала, как отрезала женщина.

При этом она бросила короткий взгляд себе за спину. В шаге позади нее, стоял человек, облаченный в темный плащ. По словесным портретам я мгновенно узнал его, или, по крайней мере, безошибочно догадался. Мужчина сверлил меня внимательным, тяжелым, просвечивающим насквозь взглядом. Если интуиция меня не подводила, это был не кто иной, как глава иезуитов в Речи Посполитой, генерал Ордена Нарушевич. Серый кардинал при дворе.

Я легко спрыгнул с седла. Скинув перчатку, подошел к пока еще действующей королеве и галантно согнул руку в локте, предлагая ей опереться. Она помедлила секунду, но затем вложила свои пальцы, скрытые дорогой тканью, в мою согнутую руку.

Под скрип снега мы молча отошли в сторонку, подальше от чужих ушей.

Сквозь слои тяжелых, богатых меховых одежд было трудно разглядеть фигуру, но я для себя все равно отметил женскую грацию. Шаг у нее был легким, а осанка безупречной. Для своих лет и после того количества детей, которых она произвела на свет, королева Мария-Казимира оставалась весьма привлекательной женщиной. Скажем так, что, если бы я, прежний, в своей прошлой жизни встретил такую даму, я несомненно ею заинтересовался бы. От нее исходила аура властности, смешанная с тонким ароматом дорогих духов и запахом морозной свежести.

Но едва мы оказались вне пределов слышимости Нарушевича, королева резко остановилась. Ее пальцы до боли впились в мой рукав.

— У тебя мой сын, — без вступлений, с места в карьер ошарашила меня дамочка.

Голос ее дрогнул, выдавая за железной королевской маской отчаявшуюся мать.

Я выдержал ее горящий взгляд, ни единым мускулом лица не выдав своего напряжения.

— Нет, ваше величество. У меня есть два сына: Алексей и Петр. А еще вот недавно дочка родилась, — ровно и спокойно ответил я.

Я не собирался уходить в глухую несознанку, округлять глаза или изображать шок. Напротив, внутренне я подобрался, словно пружина. Мой мозг уже лихорадочно просчитывал варианты. Прямо сейчас передо мной разворачивался новый, невероятно опасный вызов. Ведь я не могу отдать своего сына, даже если об этом будет на коленях умолять сама королева, впрочем, которая…

— Ваше Величество, — я выдержал паузу, позволив морозному ветру бросить в наши лица пригоршню колкой снежной пыли. — Может быть, не стоит совершать поступки, которые навредят всем без исключения? Ваше имя будет безвозвратно опорочено. При этом… примите, как данность, но ребенка я вам не отдам. Ни при каких обстоятельствах. Мы просто устроим публичный, грязный скандал на всю Европу, в котором вы будете безжалостно позориться, теряя остатки репутации. А я… надо, так выведу армию, но защищу семью, как Отечество свое и царя.

Я сделал шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство, и заговорил тише, но жестче:

— И главное — ребенку от этого лучше