Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

из соседней комнаты, потом зажгла сигарету и вышла на лоджию. Открыла окно и, облокотившись на перила, начала рассматривать темнеющую рядом с домом мокрую сосновую рощу, за которой тянулась трасса, а дальше, не видимая отсюда, катила свои воды закованная в бетон Исеть. Дым от ее сигареты, клубясь, вытягивался в ночь, намокал под холодным дождем, таял, и все казалось незначительным в сравнении с собственной усталостью.

Сзади раздались тихие шаги, потом щелкнула зажигалка.

— Кто? — спросила Вита, продолжая смотреть на сосны. Она не обернулась. Когда проживаешь с человеком многие беды, не обязательно видеть его лицо и слышать его голос, чтобы понять, что что-то случилось.

— Тафтай. Георгий Филиппович. Менеджер, в фирме работал по…

— Город.

— Суздаль.

Вита вздохнула и выругалась с усталым отчаянием. Наташина рука с сигаретой дернулась, рассыпав пепел и искры.

— Сказали только, что несчастный случай. А что и как было — не знаю. Может, это действительно несчастный случай? Настоящий?!

— Хотелось бы верить, — Вита покачала головой, — но на общем фоне не получается. Мне уж теперь кажется, что настоящих несчастных случаев и самоубийств вовсе не существует. Господи, Наташка, что же мы натворили! Две самоуверенные дуры! Где-то там, внизу, нам уже приготовлена пара хороших раскаленных сковородок.

— Да, — глухо сказала Наташа, — да. Всем нам. Ты знаешь, Вита, я уже не успеваю за всем этим. Так странно. Мой мир — мои картины, а теперь меня словно впихнули в какой-то плохой боевик. Я не успеваю за ним. Люди…для меня даже один человек — это очень много, а их десятки, они гоняются за нами, все время кто-то умирает, и я… меня это трогает все меньше… Нас теперь волнуют разные жизни… мы с тобой по-разному ценим людей, по разным критериям. Словно мы персонажи двух романов, действие которые развивается параллельно и лишь изредка пересекается, а тогда получается третий роман. Меня все время куда-то гонят, а я хочу остановиться. Я должна находиться на месте. И ты знаешь… я постоянно вспоминаю Крым… как я могла превратить то, чем владею, в какое-то ремесленничество — в нем не осталось тайны, не осталось ничего… это ведь практически просто охота, восхождение на вершину, но это не творчество, и это больше не стремление кому-то помочь, это стремление утолить свой голод, накормить свой огонь, а чья-то жизнь… она начинает терять свою цену, и это страшно. Во что я скоро превращусь — даже не представляю.

Вита, повернув голову, слушала ее, смотрела на нее и пыталась представить себе, каково это будет для Наташи принадлежать человеку, для которого она будет просто орудием для достижения какой-то цели, и для него никакого значения не имеет то, что она видит, и что чувствует, и тайна, и образы, и Вселенные внутри, людей, и война с самой собой — ничего. И в этот момент она в очередной раз ощутила свою второстепенность. Она не имела значения. Значение имела Наташа. А Вита была обязана хранить ее, потому что кроме нее это сделать некому. Герой и спутник героя. Пусть у героя вместо меча кисть и у спутника героя вместо щита высококачественная лживая улыбка. А ведь ветряные мельницы-то действительно оказались чудовищами.

— Вот, Лена, возьми, — сказала Света, появляясь на балконном пороге с дымящейся чашкой кофе. — Наташ, тебе сделать?

— Да, конечно, — холодно ответила Наташа. Света радостно кивнула и бегом умчалась на кухню.

— Она начинает меня раздражать, — пробормотала Наташа, глядя ей вслед.

— Она тебя обожает. Будь с ней помягче и постарайся продумать, как себя с ней вести. В конце концов, никто, кроме тебя, не виноват в том, что с ней случилось. Только ты можешь вылечить ее от этого…жречества.

Глаза Наташи затуманились, заволоклись мечтательной дымкой.

— Я бы могла ее снова нарисовать… могла бы найти то, что…

— Ты опять? — холодно произнесла Вита. — Аб инкунабулис?[10]

Наташа, не поняв, пожала плечами, выбросила недокуренную сигарету в дождь и отвернулась.

— Пойду спать, иначе мы сейчас опять… — не договорив, она махнула рукой и ушла в комнату. Света, услужливо улыбаясь, принесла ей кофе, и Наташа, обжигаясь, торопливо выпила его, потом быстро переоделась. Рубашка Светы оказалась ей узка и коротка, она сильно стесняла движения, резала в груди и в плечах, но Наташа не стала ее снимать — прикосновение дорогого хорошего материала к коже было восхитительным. Она выключила верхний свет и нырнула под одеяло.

Вита и Света долго не ложились, курили на балконе, говорили о чем-то, смеялись приглушенно за закрытой дверью, и повернув голову, она видела их темные силуэты за задернутой шторой. Вспугнутый кофе сон не возвращался, и Наташа просто лежала с закрытыми глазами. Вначале она вспоминала лицо погибшего в Суздале человека — картину она помнила хорошо, а вот лицо позабылось — лица не имели значения. Потом подумала о Славе, и сразу стало больно, за болью пришла ненависть, и слезы, порожденные болью, превратились в слезы бессильной ярости, и кто-то внутри глотнул этой ярости, и проснулся, и зашептал настойчиво. Слушать его было очень приятно, слушать его было необходимо, но Наташа сжала зубы и снова представила себя гигантским водяным валом. Волна обрушилась на шепот, смяла его, растворила и растеклась отчаянием и безнадежностью. Неужели теперь такова будет ее жизнь до самого конца? Снова и снова воевать с собой, снова и снова убивать себя, снова и снова лишать себя воздуха. Только и будет, что дороги, и города мимо, и чужие лица, и боль, и бессилие, и вечный голод, и вечная вина. Сколько она выдержит — десять лет или один день? Схоронить себя, не умерев. Что взято против воли, останется навсегда, а что отнято — никогда не вернуть. Ей казалось, что быть творцом — благо, но это оказалось проклятием. Как громко смеются боги, и сколько крови в их смехе!

Неожиданно все исчезло, и Наташа погрузилась в странный покой, густой, как мед, утешающий, умиротворяющий. Она снова услышала шелест дождя за окном, снова услышала голоса на балконе, смешок Виты, Наташиной и чужой волей безжалостно выдранной из собственной жизни. Умирали не те, кому следовало умереть. Умирали не те…

Думаю, когда ты начнешь рисовать, ты и не вспомнишь о своей мести, не вспомнишь о Славе, обо мне, обо всех, кто уже умер…

А разве это важно?

Наташа улыбнулась в полумраке, и кто-то внутри улыбнулся вместе с ней, и улыбки их были темными, и тьмы становилось все больше.

III

— Ты уверена, что не сможешь пойти? — снова