"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

— А старосте — особый экземпляр. — Он повернул значок — с обратной стороны была выгравирована дата: «12 апреля 1961».

Я осторожно взял его и поблагодарил:

— Спасибо, товарищ… Юрий Алексеевич.

— Носи с гордостью. Теоретик пока ещё, верно?

— Так точно, теорию ещё сдаю.

— И правильно! — Гагарин оживился. — Я сам в аэроклубе полгода учебники грыз, прежде чем в кабину сел.

В этот момент сзади раздался сдавленный кашель. Я обернулся и увидел Семёнова, стоявшего неестественно выпрямившись. Его начищенные сапоги нервно постукивали по полу, а пальцы судорожно теребили идеально отглаженные стрелки на галифе. Лицо мажорчика, обычно надменное, сейчас было перекошено: губы плотно сжаты, брови сведены в одну линию. Он даже не пытался скрыть, как злобно смотрит на значок в моих руках.

— Семёнов, — кивнул ему Гагарин, — тоже староста, верно?

— Так точно, товарищ Гагарин! — он вытянулся, но в голосе прозвучала фальшивая нота. Его глаза бегали от моего значка к лицу космонавта и обратно.

Гагарин протянул ему обычный значок. Семёнов взял его так, будто это была подачка — пальцы сжались слишком резко. Он быстро приколол значок к груди, но его взгляд снова упал на мой — с той же немой яростью.

— Ну вот, теперь у вас у всех есть частичка нашей космической семьи, — улыбнулся Гагарин, не заметив этого молчаливого противостояния.

Семёнов фальшиво улыбнулся в ответ, но когда Гагарин отвернулся, его лицо мгновенно стало каменным. Он демонстративно поправил свой значок, будто пытаясь придать ему больше значимости.

Тем временем Юрий Алексеевич отошёл к центру зала и продолжил:

— Вот вам мой главный секрет подготовки, — он достал потрёпанную записную книжку. — Всё, что изучал — я конспектировал. А потом, — хитро подмигнул, — перед сном представлял, будто уже лечу.

Зал затих.

— У нас был один тренажёр — «Люлька» звали. Садишься в кресло, а тебя крутит во всех плоскостях. Первый раз меня так вжарило, что три дня по стеночке ходил! — Гагарин рассмеялся, видя наши лица. — Инструкторы потом сказали: «Если в небе так закрутит — вспоминай земные тренировки».

Когда Юрий Алексеевич заговорил про «Люльку», я невольно улыбнулся. Наши современные тренажёры в ЦПК, конечно, куда совершеннее, но принцип тот же — тело запоминает, даже когда голова отказывается работать. Я вспомнил свои первые тренировки на центрифуге, когда после восьми g казалось, что лицо сейчас оторвётся от черепа. А потом — тот же восторг открытия: оказывается, человеческий организм может адаптироваться к чему угодно.

— И вспомнили? — вырвалось у кого-то, возвращая меня в реальность.

— Ещё как! — Гагарин серьёзно поднял палец. — На орбите меня развернуло. Я сразу схватился за ручку и мысленно увидел все схемы. Вот почему, — обвёл взглядом зал, — ваши конспекты важнее всех значков и регалий. Без теории нет практики.

— Ну а теперь, — он посмотрел на часы, — кто покажет ваш учебный класс? Особенно интересно, как сейчас аэродинамику преподают.

* * *

Вечер пятницы.

Квартира на окраине города.

В полумраке горела только одна лампа под абажуром, отбрасывая на стены причудливые тени. На стареньком патефоне скрипела пластинка с «Rock Around the Clock» — кто-то из гостей притащил её «из-за бугра», и теперь музыка гремела, нарушая тишину советского вечера.

В углу, на потертом диване, сидел Витя Семёнов. В руке он сжимал стакан с дешёвым портвейном, который уже успел пролиться на его новенькие брюки, оставив тёмные пятна. Вокруг шумели, смеялись, парочки прижимались друг к другу в такт музыке, но Виктор словно не замечал этого.

— Ты представляешь? — он хрипло бросил своему другу, Кольке, который сидел рядом, развалившись. — Этот Громов… Громов!..

Он ударил кулаком по подлокотнику, и вино в стакане качнулось, капли выплеснулись через край.

— Весь день только и слышу: «Громов молодец», «Громов организовал», «Громову Гагарин руку пожал»! — он передразнил чей-то голос, скривив губы. — А теперь ещё и отец!..

Виктор резко допил остатки портвейна и швырнул стакан на пол. Тот не разбился, покатился по ковру, лишь коротко звякнув о ножку дивана, но никто не обратил внимания — здесь и не такое видели.

— Приходит вечером, понимаешь? Смотрит на меня и говорит: «Вот Громов — без помощи отца пробился, а ты…» — Виктор замолчал.

Колька, уже изрядно захмелевший, кивнул.

— Да уж… — он неуверенно почесал затылок. — А меня из-за него в аэроклуб не взяли. Говорят, мест нет. Хотя я… я же лучше многих!

Виктор медленно повернул голову и уставился на друга. Его глаза, обычно холодные и надменные, сейчас горели мутным, пьяным огнём.

— Так разберись с ним, — прошипел он.

Колька замер, затем неуверенно фыркнул:

— Ты о чём?

— О том, что хватит терпеть! — Виктор вскочил, шатаясь. — Нужно, чтобы этот выскочка… чтобы он… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы он исчез. Понимаешь? Чтобы никто больше не ставил его в пример!

В комнате стало тише. Даже музыка будто притихла. Колька смотрел на Виктора, и постепенно его лицо растянулось в ухмылке.

— А… а если что? — он кивнул в сторону окна, за которым угадывался силуэт милицейской будки.

Виктор презрительно скривился.

— Ты же знаешь, кто мой отец. Разберёмся.

Колька задумался на секунду, затем резко кивнул.

— Ладно. Договорились.

Виктор налил себе ещё вина, но пить уже не стал — просто сидел, сжимая стакан, и смотрел в одну точку. Где-то там, в этой темноте, ему мерещилось лицо Громова — спокойное, уверенное. То самое лицо, которое сегодня улыбалось Гагарину.

«Погоди, — думал Виктор. — Всё ещё впереди.»

Глава 18

Я шёл по вечерней Москве и всё вспоминал прошедшую встречу. Вокруг уже зажглись фонари, которые отбрасывали на асфальт длинные тени. Где-то впереди гудела трамвайная линия, доносились голоса молодежи из дворовых беседок. Обычный вечер. И всё же — совершенно особенный.

Я нащупал в кармане гимнастёрки тот самый значок, с датой «12 апреля 1961». Не думал, что приму такой из рук первого космонавта! А особенно вспоминался один момент возле стенгазеты, когда мы с ним остались практически один на один.

Юрий Алексеевич в тот момент подошёл вплотную к стенгазете и остановился перед фотографией 1961 года, где он сам стоял в шлемофоне, окружённый техниками, у подножия