Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Для Джона это чувство не было новым и не требовало объяснений — оно просто поднималось из глубины памяти, тяжёлое и знакомое, как старая рана, к которой давно перестали прикасаться, но которая никуда не исчезла. После смерти жены он долгое время существовал не как человек, а как инерция, как тело, продолжающее выполнять привычные действия без внутреннего отклика. Его дни складывались из повторяющихся жестов, из тишины дома и звука шагов по пустым комнатам, где каждая деталь напоминала о том, что было потеряно безвозвратно. Он не искал выхода и не пытался заполнить пустоту — он просто позволял времени проходить сквозь себя, не сопротивляясь и не надеясь.

Пёс стал не утешением и не заменой, а обязанностью, и именно в этом заключалась его спасительная роль. Забота о живом существе возвращала Джона к простым, базовым решениям: покормить, вывести, защитить. Ответственность не давала ему окончательно раствориться в апатии, заставляя вставать по утрам и продолжать двигаться, пусть и без цели. В этом была память о жене — не в образах и не в словах, а в действии, в необходимости быть тем, кем она верила, что он может быть. Пока пёс был жив, у Джона оставалась граница, которую он не переходил, внутренний запрет на возвращение к тому, кем он был раньше.

Когда пса убили, эта граница исчезла мгновенно и безвозвратно. Это не было вспышкой ярости в привычном смысле — скорее, тихое и окончательное решение, принятое человеком, у которого больше не осталось ничего, что можно было бы потерять. Те, кто это сделал, были для него безымянными и незначительными, но сам поступок стал спусковым крючком, снявшим последние ограничения. Мир, который он сдерживал внутри себя, вырвался наружу не потому, что он жаждал мести, а потому, что больше не видел причин останавливаться.

Он помнил, как всё началось: возвращение в прошлую жизнь, контакты, которые он надеялся больше никогда не использовать, цепочку насилия, которая разрасталась быстрее, чем он успевал её осмыслить. Каждый шаг втягивал его глубже, и вскоре личная месть превратилась в конфликт с целой системой, с миром, который жил по своим жестоким, но чётко структурированным правилам. Джон шёл вперёд не из ненависти, а из упорства, принимая последствия каждого выбора без иллюзий и оправданий.

Он помнил бегство, преследования, предательства и временные союзы, сотни киллеров и их руководителей, погибших от его руки, помнил, как каждая попытка выйти из игры лишь сильнее связывала его с ней. Высший стол, долги, маркеры, обещания, от которых нельзя отказаться, — всё это складывалось в бесконечную войну, где выживание зависело не только от силы и навыков, но и от понимания того, как устроен сам порядок. Он нарушал правила, потому что не видел в них смысла, но каждый раз за это приходилось платить всё более высокую цену.

Даже когда он попытался вырваться окончательно, ценой собственного статуса и имени, мир не отпустил его. Он стал изгоем, мишенью, легендой, человеком, за голову которого назначили награду, и всё же продолжал идти вперёд, не ради победы и не ради свободы, а потому что движение было единственным способом не остановиться и не позволить прошлому окончательно его раздавить. К концу этого пути он был измотан, изранен и лишён иллюзий, но всё ещё стоял — человек, переживший войну со всем миром и заплативший за неё собственной жизнью.

И теперь эта память существовала рядом с памятью Пита, не вытесняя её, а накладываясь поверх, добавляя глубину и тяжесть. Джон ясно понимал логику Голодных игр: здесь выживает только один, и система построена так, чтобы любые связи, любые привязанности рано или поздно становились слабостью. До Жатвы он смотрел на это холодно и рационально, почти отстранённо, будучи уверенным, что опыт, дисциплина и готовность идти до конца делают победу вопросом времени, а не вероятности.

Но теперь всё изменилось. Память о прежнем Пите — о его семье, о его тихой доброте, о неловкой, но искренней любви к Китнисс — стала ещё одной границей, которую он не мог просто стереть. Помочь ей выжить означало сознательно усложнить задачу, превратить прямую и понятную цель в противоречие, которое не имело простого решения. До этого момента в его жизни не было ситуаций, где победа требовала отказа от самой идеи единственного победителя.

Он понимал, что на арене нет места для двоих, и именно поэтому это решение было самым тяжёлым из всех, что ему приходилось принимать. Но, как и раньше, он знал одно: если он признаёт ценность этой памяти и этого чувства, он не сможет сделать вид, что они не существуют. И если мир снова требует от него выбора между выживанием и верностью, он уже слишком хорошо знал, каким будет его ответ — даже если цена за него окажется выше, чем когда-либо прежде.

Глава 4

Когда церемония Жатвы закончилась, площадь ещё какое-то время не отпускала людей, будто сама не желала признавать, что всё уже произошло. Толпа расходилась медленно, с неровной, почти болезненной неохотой, и миротворцы не подгоняли — их было достаточно просто для того, чтобы никто не забывал, где он находится. Они стояли вдоль проходов, обозначая границы, в которых эмоциям позволялось существовать, и за которые им выходить было нельзя. Воздух оставался тяжёлым, наполненным шёпотом, сдержанными всхлипами и тем особым напряжением, которое возникает там, где страх давно стал частью повседневности.

Пит не сразу двинулся с места. Он позволил себе несколько лишних секунд неподвижности, словно этим мог удержать ускользающее чувство обычной жизни. Взгляды окружающих скользили по нему осторожно, почти робко, и в этих взглядах было больше сочувствия, чем любопытства. Он чувствовал это кожей — момент, когда для окружающих он перестал быть просто сыном пекаря и стал тем, кого провожают заранее.

Китнисс увели первой. Миротворец коснулся её плеча, и она пошла, не сопротивляясь, но и не сутулясь, будто решила сохранить достоинство хотя бы в этом. Пит проводил её взглядом, отмечая, как она на мгновение обернулась, словно проверяя, не исчез ли мир за спиной окончательно. Он не попытался привлечь её внимание, понимая, что сейчас любое движение будет выглядеть неуместно, но этот короткий момент он запомнил особенно отчётливо.

Когда очередь дошла до него, он пошёл сам, и в этом было что-то тихо решительное.