Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

уже не пугала. Пит лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как чужая жизнь всё ещё отзывается внутри него тяжёлым эхом. Это был не просто кошмар — это было напоминание. О том, кем был Джон. О том, кем он стал.

Пит некоторое время лежал неподвижно, позволяя дыханию выровняться и сердцу перестать колотиться так, будто он всё ещё бежал по чужим коридорам, пропахшим порохом и кровью. Мысли, тяжёлые и вязкие, цеплялись друг за друга, накладывались слоями.

Он повернул голову и посмотрел на маленькие часы, встроенные в стену вагона. Цифры светились тускло, почти не нарушая полумрак: раннее утро, ещё до того момента, когда поезд начинал просыпаться, когда коридоры наполнялись шагами и голосами. Идеальное время. Тишина здесь была не тревожной, а рабочей — такой, в которой можно собраться.

Пит сел, опустив ноги на холодный пол, и несколько секунд просто сидел, прислушиваясь к телу. Оно было подростковым, более лёгким, менее выносливым, чем то, к которому привык Джон, но в этом была и своя правда: гибкость, быстрая реакция, способность учиться заново. Он поднялся, стараясь не шуметь, отодвинул стул ближе к стене, освобождая немного пространства, и медленно вдохнул, словно давая себе негласную команду начать.

Он начал с самого простого — с контроля дыхания и баланса. Ступни на ширине плеч, колени слегка согнуты, позвоночник выпрямлен, но без напряжения. Каждый вдох — через нос, медленный, каждый выдох — чуть длиннее, чем вдох. Это не было чем-то зрелищным, скорее незаметным, почти скучным со стороны, но именно такие вещи закладывали основу. Пит чувствовал, как постепенно уходит остаточная скованность сна, как тело откликается, становится более «присутствующим», собранным.

Затем — растяжка. Он двигался плавно, без резких рывков, будто проверяя границы нового тела, запоминая их. Медленный наклон вперёд, пальцы касаются пола, спина округляется, потом — постепенный подъём, позвонок за позвонком. Плечи, шея, запястья — всё требовало внимания. Он задерживался в каждом положении дольше, чем обычный подросток стал бы терпеть, чувствуя лёгкое жжение в мышцах и принимая его как сигнал, а не как повод остановиться.

Когда тело стало податливее, он перешёл к упражнениям на координацию. Небольшое пространство вагона не позволяло размахнуться, но это даже помогало — заставляло работать точнее. Он переносил вес с ноги на ногу, добавляя повороты корпуса, короткие шаги, смену уровней. В этих движениях не было явной агрессии, они больше напоминали танец или странную, рваную хореографию, но каждый элемент имел смысл. Пит отслеживал, как быстро реагирует тело, где оно запаздывает, где теряет равновесие, и мысленно делал пометки, словно уже составлял план тренировок на будущее.

Постепенно он усложнял задачу, добавляя элементы, требующие одновременной работы рук и ног. Резкие, но контролируемые повороты, короткие выпады, мгновенное возвращение в устойчивую стойку. Он представлял себе не противников, а пространство — деревья, неровную почву, корни, камни, всё то, с чем ему придётся иметь дело на арене. Здесь, в вагоне, он учился двигаться так, чтобы тело слушалось без лишних раздумий.

Пот выступил на лбу, дыхание стало глубже, но ровным. Мысли, ещё недавно тяжёлые и липкие, начали выстраиваться в линию, теряя хаотичность. Физическая нагрузка работала так, как всегда: вытесняла лишнее, оставляя только то, что действительно важно. Пит чувствовал усталость, но она была правильной — честной, заслуженной, такой, после которой становится легче.

Он замер, позволяя сердцу немного успокоиться, и понял, что кошмар больше не держит его за горло. Он всё ещё был там, в памяти, но уже не управлял им. Здесь и сейчас был поезд, раннее утро и тело, которое, несмотря на всё, было готово работать, учиться и выживать. И этого на данный момент было достаточно.

К тому моменту, когда Пит закончил и привёл дыхание в порядок, поезд уже заметно изменил свой ритм. Стало больше плавных замедлений, меньше резких толчков, и в этом было что-то почти незаметное, но опытному уху понятное: они приближались к следующей остановке на пути — к Дистрикту 11.

Он знал об этом месте не так уж много — и в то же время удивительно много. Знание приходило не из одного источника, а собиралось по кусочкам, словно мозаика. Официальные передачи Капитолия рисовали Дистрикт 11 как аккуратный, почти идиллический сельскохозяйственный край: бесконечные поля, ровные ряды деревьев, улыбающиеся рабочие, благодарные за возможность трудиться во имя процветания Панема. Эти кадры были слишком чистыми, слишком симметричными, чтобы им можно было верить полностью, но даже сквозь эту лакировку проступала суть — земля, урожай, сезонный труд, зависимость от погоды и чужих приказов.

Были и другие источники, менее официальные. Обрывки разговоров, услышанные в пекарне ещё до Жатвы, когда взрослые говорили тише, думая, что дети не слушают. Истории о жёстких наказаниях за малейшее неповиновение, о миротворцах, которые там не просто присутствуют, а постоянно напоминают о себе. Слухи о том, что рабочие бригады уходят в поля затемно и возвращаются уже после заката, истощённые до предела, и что ошибки там не прощают — ни из-за усталости, ни из-за возраста.

Пит вспоминал и учебные материалы, которые показывали в школе — сухие, перегруженные цифрами и терминами, но всё равно информативные. Дистрикт 11 обеспечивал Панем фруктами, овощами, зерном, всем тем, без чего столица не могла бы позволить себе роскошь изобилия. Это был край, где еда производилась в огромных количествах, но парадоксальным образом почти не доставалась тем, кто её выращивал. Эта мысль цепляла особенно сильно, потому что в ней было что-то до боли знакомое.

Поезд замедлялся всё сильнее, и Пит поймал себя на том, что смотрит в окно с вниманием, в котором смешались профессиональная привычка Джона и искреннее, почти подростковое любопытство. Это был первый реальный взгляд за пределы Дистрикта 12, пусть и через стекло вагона и призму слухов. К тому же, учитывая, что они будут наблюдателями на всех последующих церемониях Жатвы — это была отличная возможность лично посмотреть на устройство каждой отдельной части мозаики, складывающейся в единый Панем.

Поезд остановился не резко, а с тем особым, почти ленивым замедлением, которое почему-то всегда предшествует чему-то важному. Дистрикт 11 встретил их запахом земли и зелени, тёплым, насыщенным, таким, в котором сразу угадывалась работа, пот и бесконечные поля за пределами видимого горизонта.

Организация здесь чувствовалась сразу, и она была другой — более жёсткой, менее показной. Миротворцев было заметно больше, чем в Дистрикте 12, и они не просто стояли для вида, а внимательно следили за каждым движением, за каждым взглядом, словно заранее ожидая нарушения. Людей выстраивали быстро, без