Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Большой обеденный зал поезда был освещён мягко, почти уютно, еда выглядела щедро даже по меркам Капитолия, и всё это создавало ощущение неправильности происходящего, которое Пит ощущал особенно остро.

Они сидели все вместе — он, Китнисс, Рута и Цеп, — и Пит поймал себя на мысли, что со стороны это могло бы выглядеть почти как обычная компания, если не задумываться о причинах, по которым они здесь оказались. Он ел медленно, больше из необходимости, чем из аппетита, позволяя разговору течь мимо и внимательно наблюдая за тем, как взаимодействуют остальные.

Больше всего говорили Рута и Китнисс, и в этом не было ничего удивительного. Рута оживилась заметно, стоило ей оказаться за столом и почувствовать себя не объектом всеобщего внимания, а просто участницей разговора. Она рассказывала о садах в Дистрикте 11, о деревьях, на которые умеет взбираться быстрее, чем взрослые успевают заметить, и о том, как различает птичьи сигналы — не как красивую теорию, а как часть повседневной жизни. Китнисс слушала её внимательно, с тем самым выражением лица, которое у неё появлялось, когда речь заходила о чём-то настоящем, не показном, и иногда задавала короткие, точные вопросы, словно примеряя услышанное к собственному опыту охоты и выживания.

Пит почти не вмешивался, лишь иногда улыбался или кивал, давая понять, что он здесь и слушает. Ему было достаточно просто наблюдать за этим диалогом, за тем, как Китнисс инстинктивно подстраивается под Руту, упрощает формулировки, не потому что считает её слабой, а потому что хочет быть понятой. Внутри у него было тихо и спокойно, и это спокойствие казалось чем-то хрупким, но ценным — редким моментом, который не хочется нарушать лишними словами.

Цеп, напротив, говорил мало и ел быстро, почти демонстративно сосредоточенно. Его молчание не было пустым — в нём чувствовалось напряжение, сдерживаемая злость, направленная не столько на сидящих за столом, сколько на саму ситуацию. Иногда он бросал короткие реплики, сухие и резковатые, особенно когда разговор касался Капитолия или Игр, и в этих словах проскальзывало пассивное раздражение, словно он каждый раз напоминал себе и другим, что не собирается делать вид, будто всё это нормально.

Пит реагировал на это спокойно, не пытаясь сгладить углы и не вступая в спор. Он понимал это состояние слишком хорошо, чтобы воспринимать его как личную агрессию. Иногда он отвечал коротко и доброжелательно, иногда просто переводил взгляд на Руту или Китнисс, позволяя разговору вернуться в более лёгкое русло. Его присутствие было тихим, почти фоновым, но именно это, как ему казалось, и помогало удерживать общую атмосферу от резкого срыва.

Когда ужин подходил к концу, Пит поймал себя на неожиданной мысли: за этим столом собрались люди, которые в других обстоятельствах могли бы быть союзниками, друзьями, просто знакомыми, связанными не страхом, а выбором. И от этого становилось одновременно теплее и тяжелее. На фоне этих мыслей, неловкое, скомканное прощание и путь до своего вагона прошел на автомате — лишь затем, чтобы вновь сосредоточиться, увидев, как Хэймитч жестами подзывает их к себе в купе.

Хэймитч был пьян сильнее, чем раньше, и на этот раз это не выглядело как привычная маска. Он сидел, развалившись на диване, одна нога вытянута, другая подогнута, бутылка валялась рядом, а стакан давно потерял смысл. Его лицо было усталым, грубым, словно он не спал много лет подряд, и в глазах плескалось что-то тёмное, почти злое — не к ним, а ко всему миру разом.

— Закрыли дверь, — буркнул он, даже не поднимая головы. — И садитесь. Это ненадолго, но вам не понравится.

Пит сел первым, спокойно, без резких движений, Китнисс — осталась стоять ещё пару секунд, будто раздумывая, не развернуться ли и не уйти прямо сейчас. В итоге она села напротив, но напряжение в ней ощущалось почти физически.

Хэймитч поднял голову, обвёл их мутным взглядом и усмехнулся.

— Думаю, вы уже начали воображать себе всякое, — сказал он хрипло. — Союзы. Дружбу. Может, даже что-то вроде… справедливости.

Он фыркнул и сделал глоток.

— Забудьте.

Китнисс резко подалась вперёд.

— Нет, — сказала она, и голос у неё дрогнул, но не от страха, а от злости. — Я не собираюсь это забывать. Это ненормально. Это неправильно.

Хэймитч приподнял бровь, словно его позабавила сама идея возражений.

— Добро пожаловать в Панем, — ответил он лениво. — Здесь редко бывает нормально.

— Рута — ребёнок, — выпалила Китнисс, уже не сдерживаясь. — Она… она совсем малышка. Она даже не понимает, что с ней будет. Вы это видели? Видели, как она смотрит на всё вокруг?

Хэймитч посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этот момент Пит понял: да, видел. Видел слишком хорошо.

— Видел, — сказал он наконец. — И видел таких же, как она, раньше.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и его голос стал тише, но от этого только опаснее.

— И знаешь, что я ещё видел? Как именно такие дети умирают первыми.

— Это жестоко, — сказала Китнисс почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике. — Вы хотите сказать, что мы должны просто принять это? Принять, что нам придётся убивать друг друга?

— Я хочу сказать, — перебил её Хэймитч, резко, — что вам придётся. Не потому что вы плохие. Не потому что так правильно. А потому что другого варианта вам не дадут.

Он повернулся к Питу, словно ища подтверждение или проверяя реакцию. Пит выдержал взгляд спокойно, не отводя глаз.

— На арене, — продолжил Хэймитч, — не будет места вашим спорам, вашим «но», вашим «она же ребёнок». Там вы либо действуете, либо умираете. И да, — он снова посмотрел на Китнисс, — если дойдёт до конца, вам придётся подумать и друг о друге.

Китнисс резко встала.

— Я не буду, — сказала она глухо. — Я не стану такой.

— Станешь, — ответил Хэймитч без злобы, почти устало. — Или погибнешь. Выбор, конечно, за тобой.

Тишина повисла тяжёлая, давящая. Пит почувствовал, как внутри у него что-то медленно, но неотвратимо сжимается. Он знал, что Хэймитч не пытается сломать их ради удовольствия. Он делает то, что считает единственно честным — срывает иллюзии до того, как это сделает арена.

— Мы понимаем, — сказал Пит наконец, спокойно, ровно, и этим будто немного разрядил воздух. — Вы хотите, чтобы мы выжили.

Хэймитч усмехнулся криво.

— Я хочу, чтобы хоть кто-то из вас вернулся, — сказал он. — А для этого вам нужно перестать притворяться, что это история про героев.

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Когда они вышли, Китнисс шла быстро, почти не оглядываясь, плечи её были напряжены, словно