Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

лишних слов, и Питу бросилось в глаза, что местные не переговаривались между собой так свободно, как это бывало дома; здесь голоса звучали тише, движения были экономнее, а глаза чаще опускались вниз, будто это было выученной привычкой.

И на этом фоне Эффи выглядела почти вызывающе. Она буквально влетела на платформу, как яркое пятно краски на выцветшей ткани, энергичная, безупречно собранная, с той самой улыбкой, которая никогда не дрогнет, даже если вокруг происходит что-то откровенно пугающее. Её наряд сиял, как всегда, слишком яркий для этого места, но она держалась так уверенно и оживлённо, будто именно здесь, среди строгих линий и напряжённых лиц, ей и было самое место. Эффи говорила быстро, чётко, раздавала указания с привычной любезностью, и в её тоне слышалось искреннее возбуждение — как будто Жатва была не трагедией, а важным светским мероприятием, требующим идеальной организации.

Когда началась сама церемония, Пит почувствовал, как всё внутри него невольно сжалось. Он уже видел это раньше — экраны, речи, формальности, — но здесь, в Дистрикте 11, всё ощущалось иначе. Толпа была плотной, почти неподвижной, выстроенной в ровные ряды, и в этой неподвижности было больше напряжения, чем в любом крике. Дети стояли отдельно, слишком серьёзные для своего возраста, и Пит ловил себя на том, что машинально оценивает расстояния, пути отхода, плотность охраны — привычка, от которой он уже не пытался избавиться.

Речь Эффи, как и положено, была безупречной: благодарность Капитолию, напоминание о долге, улыбка, выверенные паузы. Всё звучало гладко, но Пит замечал детали — то, как люди почти не реагировали, как аплодисменты были короткими и сдержанными, словно отрепетированными. Когда имена наконец прозвучали, воздух будто разрезали ножом. Реакция была мгновенной и при этом приглушённой — кто-то тихо ахнул, кто-то опустил голову ещё ниже, и только миротворцы двигались так же чётко и спокойно, как прежде.

Между тем, взгляд Пита обратился к своим новым, если так можно выразиться, коллегам. Рута стояла чуть в стороне, слишком маленькая, слишком хрупкая для этого пространства, где даже воздух, казалось, давил на плечи. Она держалась тихо, почти незаметно, словно привыкла занимать минимум места в мире, который редко бывает к ней добр. В её позе не было паники, но и детской беспечности тоже не было — скорее настороженность, отточенная ежедневной необходимостью быть внимательной. Пит отметил, как она смотрела по сторонам: быстро, цепко, будто не просто оглядывалась, а запоминала — лица, расстояния, движения миротворцев, даже то, как колышется флаг над площадью.

Цеп был полной противоположностью, и в то же время — её зеркальным отражением. Он выделялся сразу, без усилий, одним своим присутствием, словно вокруг него пространство непроизвольно освобождалось. Высокий, широкоплечий, с той спокойной, тяжёлой основательностью в движениях, которая не нуждается в демонстрации силы. В этом теле чувствовалась привычка к физическому труду, к нагрузке, к боли, принимаемой как часть повседневности.

Пит заметил это не сразу — не как отдельный жест или явное действие, а как общее напряжение, едва уловимую линию, протянувшуюся между Цепом и Рутой, которая ощущалась сильнее любых слов. Он не смотрел на неё прямо, почти избегал задерживать взгляд, и именно это выдавало больше всего. Его внимание было постоянным, фоновым, как у человека, который боится смотреть слишком открыто, потому что тогда боль станет невыносимой.

В его позе не было агрессии или соперничества — ни малейшего. Напротив, вся его сдержанная, тяжёлая фигура словно была обращена не к площади, не к ведущей, не к происходящему ритуалу, а внутрь, к необходимости держать себя в руках. Когда Рута слегка сдвигалась с места или поднимала голову, Цеп реагировал почти незаметно: едва заметное напряжение в плечах, чуть более пристальный поворот головы, будто он хотел убедиться, что она всё ещё здесь, всё ещё цела.

Это было не внезапное чувство, не порыв, возникший на Жатве. Это была забота, выношенная годами — старший брат, сосед, защитник, тот, кто слишком рано понял, что мир не щадит слабых, и слишком часто оказывался тем, кто стоит между опасностью и теми, кто не способен дать отпор. В его взгляде читалось отчаяние, но не громкое, не истеричное — тихое, сдержанное, почти достойное. Отчаяние человека, который знает, что не может изменить правила, но всё равно ищет способ смягчить удар, даже если этот способ — просто быть рядом ещё несколько минут.

Питу вдруг стало ясно, что на арене Цеп будет думать не о победе и не о славе. Его главной мыслью станет Рута — её безопасность, её шанс выжить, даже если этот шанс будет стоить ему всего. И в этом было что-то пугающе знакомое. Он слишком хорошо знал, как выглядит человек, для которого защита другого становится важнее собственной жизни, и понимал, что именно такие решения делают арену ещё более жестокой, чем она есть на самом деле.

Между Жатвой и ужином время будто сжалось, превратившись в цепочку коротких, но насыщенных эпизодов, каждый из которых оставлял после себя ощущение недосказанности. Их вежливо, но настойчиво сопровождали по коридорам поезда, следя, чтобы никто не отстал и не свернул не туда, Эффи что-то объясняла на ходу — про расписание, про «важность соблюдения протокола», про то, как им повезло с размещением, — и её голос звучал почти бодро, как будто за этим маршрутом не стояла чужая судьба. Пит слушал вполуха, больше отмечая детали: как Рута всё время держится ближе к Китнисс, как Цеп идёт чуть позади, словно автоматически занимая позицию, с которой удобнее следить за всеми сразу, и как сам он ощущает странное раздвоение — внешне подросток, внутри человек, привыкший считать подобные моменты подготовительной фазой.

Было время умыться, переодеться, просто посидеть в одиночестве, глядя в окно на медленно проплывающие поля Дистрикта 11, и это спокойствие казалось почти обманчивым. Пит ловил себя на том, что тело постепенно расслабляется, но разум остаётся настороженным, будто он всё ещё на задании, где каждая мелочь может оказаться важной. К ужину они подошли уже немного другими — не такими растерянными, как сразу после церемонии, но и не успевшими привыкнуть к новому статусу. Это был промежуток, тонкий и хрупкий, когда люди ещё помнят, кем были утром, но уже начинают понимать, кем их пытаются сделать к вечеру.

Ужин получился странным — неофициальным, немного неловким и при этом неожиданно живым, словно кто-то на короткое время приоткрыл окно в обычную человеческую реальность, где люди просто сидят за столом и разговаривают, а не ждут, когда их отправят убивать друг друга.