Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Глава 6

Решение оформилось почти незаметно, без внутренней борьбы и без лишних слов. Пит понял, что Хэймитч был прав не во всём, но прав в главном: на арене близость становится слабым местом, уязвимостью, за которую мир хватает без колебаний. Это не означало, что он перестал чувствовать или сочувствовать, и уж точно не означало, что он стал холодным и равнодушным. Он просто сделал выбор держать дистанцию, не позволять себе привязываться сильнее, чем это уже произошло, и не давать окружающим поводов заглянуть слишком глубоко внутрь. Снаружи это выглядело как спокойствие и вежливость, внутри — как аккуратно выстроенная стена, возведённая не из страха, а из расчёта.

Следующие десять дней пролетели так, будто их сжали в плотный комок и выбросили из календаря. Поезд двигался дальше по стране, останавливаясь в каждом дистрикте, и каждый раз повторялся один и тот же ритуал — платформа, выстроенные ряды, речь ведущего, напряжённая тишина и имена, после которых чьи-то жизни необратимо менялись. Пит смотрел эти Жатвы издалека — иногда через окна поезда, иногда через экраны в общих вагонах, — и со временем поймал себя на том, что воспринимает их не как отдельные трагедии, а как части одного большого, отлаженного механизма. Десять дистриктов, десять церемоний, новые лица, которые на мгновение оказывались в центре внимания, прежде чем исчезнуть за дверями вагонов и коридоров.

Каждый день приносил новые образы и новые детали, и Пит впитывал их почти автоматически. Он отмечал различия в организации, в количестве миротворцев, в поведении людей, в интонациях ведущих, словно собирал карту Панема не по официальным описаниям, а по живым реакциям тех, кто в нём жил. Где-то толпа была громкой и шумной, где-то — глухо молчаливой; где-то трибутов провожали криками, где-то — опущенными взглядами. И чем больше он видел, тем яснее становилось: правила были одни и те же, но цена, которую за них платили, сильно различалась.

Жатвы в Дистриктах 1, 2 и 4 резко отличались от остальных: там почти сразу вперёд выходили добровольцы — самые подготовленные юноши и девушки, тренировавшиеся с детства и уверенные в собственных шансах. Для них участие в Голодных играх воспринималось не как приговор, а как честь и возможность подтвердить статус, оправдать ожидания и принести славу своему дому.

Сами эти дистрикты считались наиболее благополучными в Панеме: лучшее снабжение, развитая инфраструктура, доступ к тренировкам и покровительство Капитолия формировали совсем иное отношение к Играм. Там страх уступал месту амбициям, а выбор — пусть и жестокий по своей сути — выглядел осознанным, почти праздничным, что особенно резко контрастировало с молчаливым отчаянием бедных дистриктов, где имён из шаров старались не слышать вовсе.

Трибуты из Дистриктов 1, 2 и 4 держались иначе — уверенно, почти демонстративно, словно поезд был не транспортом к смерти, а частью давно спланированного маршрута. Они шутили между собой, открыто обсуждали тренировки, оружие, шансы, не понижая голос даже в присутствии миротворцев. Для них Жатва была не трагедией, а отбором, а Игры — возможностью. Пит видел это по тому, как они двигались, как оценивали окружающих, не скрывая взглядов, и как легко принимали внимание камер.

Остальные трибуты терялись на их фоне, и Пит понимал, что это не случайно. Добровольцы знали, как занять пространство, как заставить остальных чувствовать себя слабее ещё до начала Игр. Они были опасны не только навыками, но и уверенностью в том, что арена — их территория. И, наблюдая за ними, Пит всё яснее осознавал: именно с ними придётся считаться в первую очередь, потому что для этих людей Игры начинались задолго до первого сигнала.

Эти дни прошли на одном дыхании ещё и потому, что у него почти не оставалось времени на бесполезные размышления. Утро начиналось с тренировок — коротких, но регулярных, приспособленных к тесному пространству поезда, днём следовали перемещения, инструкции, редкие разговоры, вечером — трансляции и усталость, которая накрывала быстро и без предупреждения. Пит держался чуть в стороне, достаточно вежливо, чтобы не выглядеть отчуждённым, и достаточно закрыто, чтобы не втягиваться в лишние связи. Это было непросто, но с каждым днём становилось легче, как будто он входил в режим, знакомый ему из другой жизни: наблюдать, запоминать, готовиться и ждать момента, когда придётся действовать по-настоящему.

К концу пути, когда поезд наконец взял курс на Капитолий, у Пита в голове уже сложилась примерная картина остальных трибутов — не по именам и не по историям, а по манере держаться, по взглядам, по тому, как именно каждый оказался на этом месте. Большинство были выбраны так же, как и он сам: случай, страх, чужое имя, вытянутое из шара. Они выглядели по-разному — кто-то растерянным, кто-то показательно спокойным, — но всех их — помимо добровольцев — объединяло одно: никто из них не собирался здесь быть.

Прошло почти две недели с той самой жатвы в Дистрикт 12, и поезд, который всё это время казался чем-то средним между убежищем и клеткой, наконец начал замедлять ход.

Капитолий возник не сразу, не резким ударом по глазам, а постепенно, слоями, как если бы реальность сама не решалась сразу вывалить на него всё своё великолепие. Сначала появились дороги — широкие, гладкие, идеально ровные, с разметкой такой чёткой, будто её обновляли каждое утро. Затем — здания, высокие, странной формы, словно архитекторы здесь соревновались не в прочности, а в смелости фантазии, и никто никогда не говорил им слова «слишком». Стекло, металл, камень — всё сверкало, переливалось, отражало свет под такими углами, что казалось, будто сам воздух здесь дороже и чище, чем в любом дистрикте.

Когда поезд окончательно въехал в город, Пит ощутил это почти физически — как давление, как плотность пространства вокруг. Капитолий не просто существовал; он доминировал, нависал, демонстрировал себя без стеснения и меры. Улицы были заполнены людьми, и эти люди сами казались частью декора: яркие волосы неестественных цветов, лица, изменённые косметикой и хирургией до почти театральной выразительности, одежда, которая в Дистрикте 12 выглядела бы безумием, а здесь воспринималась как повседневная норма.

Пит ловил себя на том, что не может перестать смотреть. Не потому, что ему нравилось — скорее потому, что разум отчаянно пытался всё это классифицировать, разложить по полкам, понять, как именно общество пришло к тому, что подобная роскошь стала не исключением,