Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов

– Да не вопрос. А что такое? К чему готовимся?

Председатель подмигнул, рукавом смахнул крошки со стойки:

– К нам сегодня гранд-дама. Генеральская жена.

– С чего такое почтение?

– С дружеским визитом, – ответил председатель. Федору показалось, что улыбка его – несколько напряженная. Весь он, всегда румяный и кругленький, скукожился; даже жемчужина в брошке потускнела. – Давай, раскочегарь бойлер, и в камин кидай что найдешь.

– Нам еще до конца месяца растянуть…

– Ничего, растянем.

Федор покрутил клапаны подведенных к бойлеру труб, покопался в брикетах, выбрал пять покрупней. Все они были разного размера, но похожей формы: кубы и прямоугольные параллелепипеды; кубы, впрочем, реже. Иногда Федор задумывался, почему все брикеты не делают одинаковыми – наверняка и перевозить было бы проще. Думал даже напечатать об этом текст. Скажем, «Октябрь перловых городов» – про сезон, когда начинают топить после лета, и первую порцию топлива авторам развозят по летним заслугам: сколько напечатал за теплый сезон, столько получишь на холодный.

Федор аккуратно сложил в камин все пять брикетов. Последний размером напомнил солидную бумажную стопку первого в его жизни длиннотекста: про мир, где каждая капсула выходит идеально-серой, почти жемчужной. Федор отряхнул руки и протянул к расшалившемуся огню.

За двадцать секунд до будильника «Начало встречи» явился последний артельщик из их района. А ровно в полдень дверь отворилась, и порог перешагнула девушка в серой меховой шубе и серебристых туфлях.

Гостья сняла шляпу, ступила в луч лампы и оказалась немолодой уже женщиной, седой, хоть и без морщин («Ранг-то у ней “Серебро”, наверно, – подумал Федор, впрочем, без всякого раздражения. – Не ниже…»).

– Здравствуйте, Эстель Квантильяновна! Как добрались? Не замерзли?

– Не замерзла, спасибо, – улыбнулась генеральская жена с нездешним именем Эстель, с ожерельем из крупных жемчужин и с кружевной шалью поверх серого платья.

«Маренго. Шифер, – тут же по привычке мысленно описал Федор. – Голубовато-серый…» И вздрогнул, озираясь. Всплыла в памяти вчерашняя мигнувшая капсула, стало зябко; он отошёл подальше от генеральской жены, обнимая себя за плечи. Снова что-то ледяное продрало до мурашек – будто внутренностями по терке, да что ж это такое…

– Ты чего? – шепнул Виктор. – Белый, будто покойник.

– Холодно, – пробормотал Федор.

Виктор сунул ему стакан с кипятком. В эту же минуту председатель преподнес гостье оловянную чашечку с натуральным кофе.

– Уютно у вас, – улыбнулась Эстель Квантильяновна и села в кресло. Артельщики обступили ее, кто-то протянул сигаретку, поправил подушку. – Расскажите, чем живете? Какие у вас радости, какие печали?

– Потихоньку живем, Эстель Квантильяновна, – ответил председатель. Водя рукой по соте, принялся рассказывать: – Вот тут сидим, обсуждаем тексты. Там вон машинки у нас очень удобные – кто хочет, может прямо отсюда работать, капсулоприемники у нас с новейшими фильтрами. У многих и дома-то таких фильтров нет, какие у нас стоят…

Гостья кивала, улыбаясь одними губами. Взгляд у нее был грустный и теплый. Федор сам не заметил, как поставил куда-то стакан, подвинулся ближе. Будто теплей было от гранд-дамы, светлее.

– А там, значит, ведомость, кто сколько текстов напечатал сверх нормы, – продолжал председатель. – Показатель хороший: в среднем по три в месяц на человека.

– По три? – подняла брови Эстель Квантильяновна. – Вот это да! А жемчужные были за последний год?

– Целых два! – Председатель выпятил грудь, будто сам написал оба жемчужных текста. – У Мавродия Константиныча «Правила игры в землян» в «Известных новостях» публиковали. А у Федора Александрыча «Крылья грусти» Алюминиевую статуэтку взяли – во как! Федя, иди, иди сюда!

Чьи-то руки вытолкнули Федора в круг света, к самому креслу. Эстель Квантильяновна взглянула ему в лицо. «Руки какие белые… пальчики… платочек…» – подумал Федор с незнакомой, тоскливой нежностью. И тут же прошибло по́том, и опять мелькнула перед глазами вчерашняя капсула.

– Какие вы молодцы, – тепло похвалила Эстель Квантильяновна. Пожала руку Мавродию, сжала красные, натруженные пальцы Федора. Уважительно посмотрела на мозоли: – Много печатаете?

Он кивнул. Выпалил, будто кто за язык дернул:

– Даже буквы кое-какие на литерах стерлись.

– Это легко поправить, – улыбнулась Эстель Квантильяновна. Глотнула кофе. – Для передовых наших авторов разве жалко? Мне муж говорил, уже кончают налаживать новую линию на заводе. Будут выпускать сверхпрочные печатные машинки, такие, что даже литеры с подогревом. Вот пусть вам выдадут опытный образец, Федор Александрович. Николай Иннокентьевич, распорядитесь?

– Так, так, – суетливо закивал председатель. – А на каком это заводе, позвольте уточнить?

– Концерн «Агат-Антрацит».

– Не слыхал… Тот, что у старого Хранилища, что ли?

Эстель Квантильяновна побледнела ни с того ни с сего. Качнула головой:

– Нет-нет. В том районе ничего не строят, там собак бродячих полно.

А Федор подумал: уж не то ли Хранилище, где заготавливали раньше брикеты, а потом раз – и перестали? Да и что там хранили прежде – кто его знает; радиацию какую-то, говорят. Цирконий. Еще говорят, что авторы, из самых старых, те, что в Первой артели работали, как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…

– …Испарения, захоронения отходов от прежних производств, – говорила меж тем гостья. – Подумывают вовсе местность законсервировать.

– И правильно, – горячо одобрил председатель. – А насчет машинки – устроим!

– А еще какие у вас проблемы, какие вопросы, господа авторы? – спросила Эстель Квантильяновна, обласкав взором столпившихся артельщиков. – Я за тем и пришла, чтобы узнать, чем можем помочь вам. Может, условия труда улучшить? Оборудование? Паек?

Артельщики молчали. Сколько им раз говорили – и на пленумах, и на летучках, и на скромных междусобойчиках: на вас весь город, вся энергия; все производство на вашем сером веществе! Цеха, заводы, тепло в домах, кофемолки, перловарки, обувные станки, ткацкие фабрики – всё на вас!

Сколько раз им так говорили – казалось бы, гордиться, гоголем ходить («Это кто такой, гоголь?» – «Не кто, а что. Гусь такой сероперый, на хуторах у холмов водится»). Но с каждым разом только скромней хотелось сделаться, только упорней трудиться. Вот и выходило, что в среднем в месяц три текста сверх нормы на каждого!

– Не стесняйтесь, – подбодрила Эстель Квантильяновна. Подвинулась на самый краешек кресла, принялась растирать руки.

– Подтопите-ка, ребятки, – велел председатель. А гостье сказал: – Вы уж не обижайтесь, скромные они. Выдумать – чего только не выдумают, а голос поднять, внимание на себя обратить – ни-ни, стесняются. Такая наша братия… А проблем у нас, Эстель Квантильяновна, и нет, можно сказать. Так, мелочи, издержки производства – куда без них, у кого их нет. Вот разве что…

– Что? – внимательно спросила гостья. – Рассказывайте, Николай Иннокентьевич, не стесняйтесь.

– Архетипы, – неохотно выдавил председатель, и артельщики помрачнели, запереглядывались. Кое-кто посмотрел на него