Узел - Олег Дмитриев

Упомянутая голова перевела на неё глаза. Этого варианта имени лучшего друга я не слышал очень давно. Ровно столько, сколько не видел его невесту. Называть его Кирюшей или Кирюшкой могли только родители. И она, Таня.

— Так я ж и не спорю, милая моя. Умный. И неторопливый. Ты, Мишаня, никогда не думал свой цирк с конями бросить и пойти Родине послужить? — последний вопрос прозвучал давешним металлическим голосом. Который как-то не «бился» с задорными молодыми искорками в старых льдисто-серых глазах.

— Я пешком постою, — вырвалась у меня фраза из какого-то давнишнего фильма.

— Во! Я ж говорю — умный! Ишь ты — Миш ты, прям профессиональный кураж в баушке распалил, так бы и завербовала тебя! — продолжала забавляться старушка.

— Тань, налей баушке холодненького, залить кураж. Не ко времени он, думаю. Только пламени революционной борьбы нам тут и не хватало, — попросил я ту из женщин, что была мёртвой не три десятка лет, а только два.

— Ну наглеть-то не надо, внучок, — гораздо серьёзнее попросила товарищ баба Яга. Но искорки из-под седых бровей никуда не пропали. А кот откуда-то из-под стола издал звук, в котором явственно, по крайней мере для меня, прозвучало: «Ха-а-амло-о-о!».

То, что чёрная зверюга регулярно ругалась на меня, уже становилось каким-то привычным делом. Единственным, пожалуй, что хоть как-то умиротворяло в этой странной реальности, где в закрытом чекистском хуторе, в доме с мезонином на отшибе мне довелось попить чаю в компании милых дам. Из которых одна скупо отчиталась о собственном вскрытии, педантично сдав протокол в архив, а вторая была признана безвестно отсутствовавшей, а после — объявлена умершей по решению суда, в соответствии с законом. Я знал это точно, я сам госпошлину вносил.

— Прости, баба Дуня, вырвалось. Сказки твои не улеглись пока в голове, иногда брыкаются. Поди пойми такое, во что и поверить-то не выходит, — покаянно вздохнул я. Говоря чистую правду. Чувствуя себя неожиданно маленьким и глупым, совсем не так, как привык. Но всё познаётся в сравнении.

— Верно говоришь, Мишаня, верно. Правда выходит такая, что ни пером описать… Но жить всё равно как-то надо дальше. И лучше, чтоб хорошо, чем плохо, — кивнула она, глянув на меня как-то непонятно. Будто оценивающе.

— Тут никаких возражений с моей стороны. Я тоже люблю, когда всё хорошо. Но, как папа говорит, «много хорошо плохо, штопаный рукав», — вернул я ей взгляд почти таким же.

— Прав батька твой, прав. И когда знаешь, что можешь потерять, становится очень трудно работать. У нас поэтому только круглых сирот брали. Я, когда в метрике фамилию выводила, так и сказала: Круглова, потому что круглая сирота, — уже вполне человеческим голосом согласилась бабуля-судмедэксперт. — Разное счастье нам выпадает, Миша. И поди знай, куда приведёт первый шаг, к каким последствиям может привести любое слово. Любое, Мишаня. Думаешь, добро делаешь — а, выходит, губишь человека. Да хорошо, если одного.

Взгляд прабабки будто утратил ведомственную чёткость. Она снова смотрела куда-то вдаль, мимо людей, пространства и Времени. Или насквозь.

— В двадцать восьмом году, в Париже, подписали пакт Бриана-Келлога. По нему изначально лягушатники и янки условились друг с дружкой не воевать. И под это дело подписали и остальные, мол, тоже миру — мир. А те, кто «в материале» был, подписывали и меморандум-приложение к нему, через год, в Женеве, на десятой Ассамблее Лиги Наций. «Пактом Кассандры» назвали его. Тогда в политике было гораздо больше романтики. Тогда ещё было…

Видно, заметно было, что многие знания в полном соответствии с заветами Соломона множили печаль. Кратно. Понятно было и то, что бабушка вряд ли делилась такими данными часто и со многими. Непонятным было всё остальное, по-прежнему. Почему она рассказывает об этом древнем мировом закулисье мне? Можно ли ей это делать? Как мне с этим дальше жить?

— А через месяц нашли мёртвым министра иностранных дел Германии, Штреземана. А он многое знал, Миша, ох, многое. Чуть ли не громче всех требовал, чтоб в «пакте Кассандры» прямо и поимённо были перечислены все, связанные с переносами сознания. Чтоб единая группа была создана, где поровну от каждой страны народу. Для того, чтобы по-немецки точно и педантично все списки обнулить. Говорили, отчёт он про Вторую мировую глянул, который кто-то из англичан или французов в прошлое закинул, да с того сердце и не выдержало. Не верили наши в это. И в то же время у американцев ихняя Уолл-стрит рухнула. Янки признались потом сами, что готовили «великий финансовый эксперимент», а получили «Великую Депрессию». И только тогда, на неё наглядевшись, согласились, что вмешательства в прошлое, которые могут приводить к последствиям такого масштаба, недопустимы. И к тридцатому году не осталось ни печей, ни медных резонаторов, ни людей…

Мы с Таней смотрели на неё не шевелясь. Вряд ли Танюха слышала все детали раньше, по лицу не было похоже. Очень уж сочувствовала она бабушке, слишком напуганной выглядела. А врать и играть никогда не умела, об этом обе мои памяти говорили твёрдо. Честная была и прямая. Как Кирюха.

— Меня пан Вацлав за три месяца вывел из отдела. Говорил, что не верит ни тем, кто подписывал бумаги на Женевском озере, на той вилле, ни тем, кто очень хотел бы вместо них их подписывать там. Всё про пророчества какие-то восточные толковал. Он уж болел тогда, сильно. И травили, видимо, тоже сильно, не щадя, как врага революции. Благодаря ему одному я и выжила. А те, кто меня перевёз и печку в доме сложил нужным образом из нужных, тех самых камней и металлов, что со мной вместе с Милютинского переулка вывезли… Они под баней лежат там. Баню-то после новую поставили, старая сгорела в тот год.

Если бы у горечи и боли были глаза — они были бы именно такими, водянисто-серыми, как ледяное крошево на чёрной, непроглядно чёрной реке. Реке Времени. На дне которой ох как много того, о чём нельзя знать и не хочется помнить. Если голограммы двух моих памятей хранили столько, то о тайнах бабы Яги страшно было даже пробовать догадаться. А сама она сейчас была похожа именно на Ягу: нос будто острее стал, волосы выбились из-под серого платка, пальцы плясали на кружке с горнистом. Который продолжал дудеть в свою трубу на год революции.