Подснежники - Юрий Лермонтович Шиляев

Типа — родится, крестить надо. А тот мне зачесал, типа что падут грехи отцов на детей и там еще чего-то много наговорил — баксов на триста. Ну я заплатил, а сам к шаманке. Базарю, мол, че делать, как грехи снимать? Она карты на пятьсот долларов выложила — типа ТАРО, а потом сказала, что у меня карма плохая, типа порченая. Сказала, что я в прошлой жизни Наполеоном был, нагрешил много, — «шкаф» почесал стриженую макушку. — И мне теперь в натуре типа надо в паломничество идти, грехи замаливать у каждой церкви поклоны бить. Ну я, типа это, ради своего пацана будущего и его распальцовки, пошел пешком, чтобы лучше почистилась — с кармой того этого, самого, в натуре не шутят.

Девочка громко фыркнула:

— Ха! — и пошла, было, вперед, но обернулась и четко произнесла:

— В прошлой жизни ты был чайником. Или гирей на тридцать два килограмма в спортзале. А Наполеоны у нас в восьмой палате, мне медсестра сказала!

— Слышь, мелкая, ты за метлой-то следи! — прорычал громила, но девочка только махнула рукой, и вприпрыжку понеслась по коридору.

Я смотрел ей вслед и почему-то думал: «Оптимистичная, блин, трагедия»…

В шестую палату вошли...

Нет, не так — сначала в нее ввалился Паша Молоток, и потом спокойно вошел я, но из-за Пашиной спины ничего не было видно. Паша молоток затормозил на входе и громыхнул:

— О***ть. *ля, в натуре!!!

Я выглянул из-за его спины и тоже немного… ну — как Паша сказал.

— Товарищ Сталин! А вас-то сюда за что?! Вы же, типа того, пахан всего СеСеСеЭра?! — растерянно произнес Паша.

Я протиснулся в узкую щель между косяком и Пашиным боком в палату.

В палате уже были два жильца. Один — Иосиф Виссарионович Сталин, только на вид лет ста, плюс — минус пять.

Услышав возглас Паши Молотка, Сталин сказал:

— Глохни, гнида! Какой я тебе, на хрен, Сталин? Я Толя-электрик. С мужиками бухнули в гараже. Проснулся — в хоромах, к зеркалу подошел — рожа не моя, Сталин в зеркале, я заорал, думал, все, белочка нагрянула. Выбежал в приемную, а там меня под белы рученьки и сюда. Уже двадцать пять лет кукую тут, в дурке. А я чё? Я просто электрик, я просто с мужиками в гараже бухнул, в две тысячи восьмом году. Пи**ец, я даже не знал что белка такая злая, так жестко приходит, — и престарелый, но очень бодрый Сталин присел на кровать и закрыл лицо руками.

Второй обитатель этой платы, человек с лицом среднестатистического «Васи Пупкина», но с повадками римского патриция, поверх пижамы завернутый в простыню — на манер римской тоги и в венке из сушеных лавровых листьев на голове, произнес:

— Аве, квириты! Скоро иентакулум, — и поправил лавровый венок на голове.

Мы прошли к свободным кроватям, Паша Молоток на всякий случай проверил пустые тумбочки, открыв все ящики. Потом Паша снял пиджак и осторожно повесил его на спинку стула — не прикрученного к полу.

— Типа никто чтобы не чихнул в его сторону, — предупредил он. — Костян, — обратился ко мне, — ты тут как оказался?

Я хотел ответить, что мол шел мимо, никого не трогал, но дверь открылась и в палату санитары заволокли Саню-кольчугоносца.

— Короче так, мужики, как хотите, так его и в приводите в чувство, — сказал один из санитаров, сваливая соломенноволосого на кровать. Вам с ним жить, а мы не подписывались каждого психа социализировать.

И удалились.

Паша Молоток подошел к кровати, на которой бешено вращал глазами упакованный в смирительную рубашку Саня-богатырь-в грязной-кольчуге. Правда, теперь он был помыт, и одет в казенную пижаму.

Я ждал, что скажет Паша, но тот просто ткнул огромным кулаком «богатырю» физиономию.

— Если еще хочешь получить в е****ник, кивни, — мягко сказал Паша.

«Богатырь» отчаянно и активно замотал головой.

— Не хочешь. — констатировал Барбос. — Тогда я тебя сейчас развязываю. И ты нам рассказываешь, как ты оказался в могиле? Вот блин, мне прям интересно, в натуре, с какого перепоя ты на кладбище полез?

— Не пью я, — буркнул новенький. — Батя пьет, самогонку, но мамка его гоняет. Прям пиз**т сковородкой, если что не по ней. Он ее боится. И я тоже боюсь. Она у нас того… этого…

— И что дальше? — строго спросил Паша.

— Простыни сжевал, а она на мясокомбинат его велела везти.

— Отца?! — охренел новый русский, я, кстати, тоже.

— Козла, — ответил Саня.

Дальше их разговор пересказать мог бы просто психиатр, поскольку и Паша Молоток, и Саня-кольчугоносец были оба очень косноязычны, поэтому передаю, что понял, своими словами…

***

От деревни, мимо садоводства, берёзового околка и опушки леса — к переезду через железнодорожные пути ехал мотоцикл. Мотоциклист был в фуфайке и кепке, пассажир на заднем сиденье сверкал лысиной, пассажир в люльке прятал от встречного ветра глаза и возмущённо мотал бородой. С мотоциклиста слетела кепка, пассажир сзади попытался её поймать, но кепка зацепилась за рога пассажира в люльке. Пассажир в люльке нагнул голову, прижал кепку копытом и начал жевать. Мотоциклист возмутился, свернул на обочину и, спрыгнув с железного коня, метнулся к пассажиру в люльке с криком: «Это моя кепка, козёл!». Козёл расставаться с добычей не хотел, он мекнул и нацелился рогами в мотоциклиста. Второй пассажир кинулся помогать, но козёл мотнул головой, чиркнув репьями, что, словно игрушки ёлку, украшали его бородку, по сверкающей лысине помощника.

— Ты чё, батю обижать? Это мой батя! — Возмутился мотоциклист и молниеносно врезал несчастной животине кулаком, причём удару позавидовал бы профессиональный боксёр: такой апперкот отправил бы в нокаут более тяжёлого противника, но козёл и ухом не повёл. Он фыркнул и выплюнул пожёваную ткань — дерзко, с насмешкой на серой морде.

— Будь проклят тот день, когда ты появился на свет! — закричал первый пассажир.

— Бать, сёдняшний день, что ли? — уточнил мотоциклист.

— В смысле, Саня?

— У меня сёдня день рождення, — ответил мотоциклист.

— Я не про тебя, про козла, ответил Сане отец.

— А, вон чё… А у него чё, тоже сёдня день рождення? — Спросил Саня, на что отец вздохнул и пробормотал: «Дурак, надо было тебя Иваном назвать»…

— Так, а какой день тогда плохой? Я чё-та не понял? Мой или козла?..

Но договорить