Оперативник с ИИ. Том 3 - Рафаэль Дамиров

Сказал я это без бравады. Даже с лёгкой оправдательной ноткой в голосе. Не хотелось с ней спорить и обижать. Не хотелось, чтобы она дулась на меня.

Маришка попросила меня выйти через сад, чтобы не привлекать ненужного внимания односельчан. Там тень от яблонь, густые заросли смородины. Легко уйти незамеченным.

Но когда я перелезал через низенькую изгородь, то наткнулся на Гришу. Он стоял, скрестив руки, будто околачивался вокруг дома и чего-то ждал всю ночь и всё утро.

— А ты чего это… там делал?

В голосе слышалась обида. То, что я ночевал у Маришки, ему явно было как ножом по сердцу. А теперь ещё и вынырнул из её сада, словно вор.

— Да вот… — я сорвал яблоко с ветки, — яблочек захотелось.

— Так ведь не спелые еще, — еще больше нахмурился Гриша.

Яблоки были ещё зелёные, кисловатые. Я откусил одно. От кислоты свело скулы.

— Люблю кислое, — пожал я плечами, стараясь не кривиться.

— А Маришка проснулась? — настороженно спросил он.

— Да откуда ж я знаю? Мы в разных комнатах ночевали.

Он удовлетворённо закивал, погладил жидкие усики, будто проверяя, на месте ли они, и, кажется, немного успокоился.

* * *

День прошёл в каком-то странном, ленивом настроении. Праздничная суета вокруг пока ещё только тлела, явно начнётся ближе к вечеру, а пока народ отдыхал, готовился, шептался.

Я сходил к речке, скинул одежду, окунулся. Вода холодная, прозрачная, пахла деревней и травой.

Инга из дома Ефима не выходила. Там, где её разместили, суетились женщины. Я видел только мельком, как кто-то заносил туда воду, травы, какие-то узелки.

— Странная она какая-то, — сказал я, лёжа на плетёной циновке под деревом у берега. — Иби, как ты считаешь?

Неподалёку на деревянной пристани девки полоскали бельё. Смех, плеск воды, солнце блестит на мокрых волосах. Я старался туда не смотреть. Их загорелые ноги, мокрые подолы — лишний раз дразнить Иби не хотелось.

— Она человек науки, — отозвалась напарница. — Люди, посвятившие жизнь исследованиям и расчётам, отличаются от остальных.

— На заумного учёного она вообще-то не похожа, — хмыкнул я.

— А какой, по-твоему, должна быть нейрофизиолог? — в голосе Иби проскользнула лёгкая язвительность. — Чем Инга не подходит? Слишком… привлекательная? Для человека науки. Ты считаешь её красивой?

— Да не в этом дело, — махнул я рукой. — По моему представлению, учёные — это люди, у которых сила в мозгу, а не во внешности. Не спортсменки, не…

— Бывают исключения, — тихо сказала Иби.

Потом добавила уже серьёзно:

— Егор, я чувствую от неё некую опасность.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Это ты просто ревнуешь.

— Я не ревную.

— Ну конечно.

— Она не такая, — повторила Иби.

Я приподнялся на локте.

— Человек из комы вышел буквально вчера. У неё мир перевернулся. Умом не тронулась, и то ладно. Мы ведь её раньше не знали. Может, она всегда такой была.

Я снова улёгся.

— Просто нам всем сейчас странно. После всего, что было.

Иби замолчала.

Но ощущение тревоги, которое она заронила, почему-то не исчезло.

* * *

Вечером за поселением, на большой поляне посреди леса, собрались все жители.

Поляна была расчищена давно — трава примята, по краям воткнуты берёзовые жерди с лентами, тревожимыми легким ветерком. В центре возвели огромный костёр, трёхметровый, сложенный шалашом. Поленья-жерди подогнаны плотно, словно это сруб.

Когда его подожгли, пламя взвилось вверх, ярко и жадно потянулось к небу. Искры взлетали, рассыпались, будто второй купол звёздного неба, только огненного

Вперед, перед костром, вышел староста. Пожилой жилистый мужик, сухой, как коряга, с густой бородой. Одет он был так же, как и все — льняная косоворотка свободного кроя, подпоясанная пеньковой верёвкой. Я по привычке называл это рубищем, но на деле рубахи были аккуратные, чистые, просто без излишеств. Такие же льняные штаны. Босые ноги.

Женщины были в белых платьях до пят, украшенных вышивкой, бисером, красной и синей лентами. В косы вплетены васильки, ромашки, полевые цветы. Это и вправду было красиво. Молодые девчонки сегодня особенно старались, некоторые из-за этого немного напоминали нарядные ёлки.

Старосту, как я уже знал, звали Силантием.

Он поднял руку, и гомон постепенно стих.

— Братья и сёстры, — начал он негромко, но так, что голос разносился по всей поляне. — Сей день настал, сегодня Огневица-Сватовница спустилась на землю.

Он обернулся к костру.

— Огонь дарует очищение. Земля — кормилица наша. Мы благодарим её за урожай, за плод, за силу, что даёт нам жить. Земля не терпит лености, не терпит пустого слова. Кто землю чтит, тот будет сыт. Кто забывает — тот голоден.

Он сделал паузу.

— Весь год мы трудимся. Юноши — в лесу, в поле, на охоте. Девицы — в избе, у печи, у пряжи. И в остальное время помыслы о браке, о соединении отвлекают от дела. Греховны они, коли без меры.

В толпе закивали.

— Но в сей день это дозволено. В сей день земля благословляет союзы. В сей день сватают девиц. И образуются пары: не на месяц, не на год, а на всю жизнь. Чтобы род множился. Чтобы община крепла. Чтобы дети нарождались на радость общине.

Он поднял взгляд к небу.

— Огневица очищает. Сватовница соединяет. Кто сегодня кого за руку возьмёт, тот держать её будет всю жизнь.

Народ загудел одобрительно.

Я же слушал и думал. Любопытно. Почитание земли, плодородия, огня — это уже не совсем староверие. Это язычество. Похоже на многобожие.

— Иби, так они не настоящие староверы, — сказал я мысленно.

— У них своя вера, — ответила она. — Локальная, синкретическая. Главное, что они живут в мире. Неагрессивная религия не несёт угрозы социуму.

— Ну да, — хмыкнул я. — Тоже верно…

Силантий закончил, перекрестился двумя перстами, и народ захлопал в ладоши, не слишком громко, но дружно и торжественно.

Затем повели хоровод.

Молодёжь взялась за руки. Старики остались у костра, на лавках — курили, наблюдали. Я тоже сначала стоял в стороне, но тут Маришка схватила меня за руку.

— Пойдём, городской!

И потащила в круг. Руки тёплые и нежные, пальцы цепкие, держит и не отпускает.

Круг пошёл по часовой стрелке. Сначала медленно, потом быстрее. Пели ребята сами, музыкантов здесь