Отсюда и до победы! - Василий Обломов

еловые ветки, закрыл глаза. Прокручивал завтрашнее: дорога, поворот, позиция, сектора обстрела, отход. Тело молодое, реакция хорошая. Огурцов надёжный. Задача выполнимая.

Где-то далеко, на западе, снова гремело. Уже привычно — как гроза, которая не уходит, просто отодвигается за горизонт.

Я думал о Капустине. О том, как он брился у берёзы — аккуратно, методично, зеркальце прислонено к стволу. О том, как он слушал: не перебивал, не спорил, задавал точные вопросы. О том, как кивал, когда принимал чужой аргумент, — без театра, просто кивал и всё.

Хороший человек. Интересно, выживет ли.

Я поймал себя на этой мысли и слегка оторопел. Не от цинизма — я знал, что не циничный. А от того, что поставил вопрос так спокойно. Выживет ли. Как будто прикидывал погоду.

Вот что делает с человеком знание будущего. Начинаешь смотреть на людей и думать: ты доживёшь до сорок пятого, а ты — нет, а ты — может быть. И ничего не можешь поделать с этим знанием. Просто носишь его внутри, как камень в кармане.

Петров Коля уснул раньше всех. Свернулся у корня, дышит ровно. Восемнадцать лет. Ухо уже почти не беспокоит.

Выживет, решил я. Постараюсь.

Закрыл глаза.

Завтра — дорога, поворот, мотоцикл.

Начинается.

Глава 5

Дорогу мы нашли на рассвете.

Я вышел на разведку в четыре утра — один, оставил Огурцова спать, сказал Капустину: «Пойду посмотрю, вернусь через час». Капустин кивнул. Он уже перестал спрашивать, зачем и почему — просто кивал и ждал результата. Это была хорошая рабочая договорённость.

Лес здесь был другой — светлее, берёзы вперемешку с елью, подлесок реже. Я шёл быстро, ориентируясь по светлеющему небу на востоке. Минут через двадцать почувствовал запах — солярка, выхлоп, резина. Не сейчас, не живой запах проезжающей машины, а пропитавший дорогу за сутки движения. Значит, дорога близко и по ней ходят часто.

Вышел к краю деревьев и лёг.

Дорога была хорошая — гравийная, не просёлок. Метров пять шириной, по краям кюветы, за кюветами луг. Слева, метрах в трёхстах, мост через речку — деревянный, старый, настил из толстых досок. Справа дорога уходила на запад и скрывалась за пологим холмом.

Я лежал и смотрел.

Мост — вот это интересно. Деревянный мост через речку это горлышко: тяжёлая техника идёт медленно, настил гремит, водитель смотрит на доски, а не по сторонам. Перед мостом дорога чуть сужается — кювет с одной стороны глубже, с другой насыпь. Пространство для манёвра минимальное.

Идеальная точка.

Я осмотрел позиции. Слева от дороги, на краю луга — несколько старых ив, наклонённых над кюветом. Густые, низкие, ветви до земли. Хорошее укрытие метрах в двадцати от моста, немного под углом — сектор обстрела открытый, отход в сторону луга, потом через кусты к лесу.

Справа — насыпь, за ней поле. Хуже: открыто, отходить некуда.

Значит, левая сторона. Два человека под ивами.

Я пролежал ещё минут двадцать. За это время по дороге прошло трое: сначала мотоцикл-одиночка на запад — молодой, без коляски, торопится. Потом небольшая колонна на восток: два грузовика и между ними лёгкий броневик. Потом тишина.

Броневик — это слишком. С нашим вооружением броневик не взять, а если он остановится, у экипажа будет пулемёт и броня. Нужен мотоцикл с коляской: два человека, лёгкие, уязвимые. Такие ходят постоянно — связь между частями, курьеры, разведка.

Я запомнил ритм движения и пошёл назад.

Огурцов ждал уже на ногах. Стоял у берёзы, курил, смотрел в небо.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл. Мост через речку, метрах в трёхстах. Позиция хорошая.

— Когда идём?

— Сейчас. Рота пойдёт в обход, вдоль реки на восток — там должен быть ещё один брод, километра два выше. Мы с тобой остаёмся у моста. Берём мотоцикл и догоняем.

— Если берём.

— Если берём, — согласился я.

Капустин слушал стоя, руки за спиной. Я изложил план — коротко, без лишних слов: позиция, сектора, отход, точка встречи. Он задал два вопроса: где именно находится брод выше по реке, и как мы найдём роту после.

— Брод там, где река делает поворот и берег низкий с обеих сторон, — сказал я. — Это заметно. Ждите нас там до полудня. Если не придём к полудню — уходите.

— Куда.

— На восток. По карте. Там уже прямо.

Он помолчал секунду.

— До полудня, — сказал он. — Потом уходим.

— Да.

— Ларин.

— Да.

— Не геройствуй, — сказал он. — Если что не так — уходишь. Нам ваши трупы не нужны, нам нужны ваши ноги.

Это была самая длинная речь о ценности жизни, которую я от него слышал. Я кивнул.

Мы с Огурцовым вышли к дороге, когда уже совсем рассвело.

Легли под ивами. Ветви опускались до земли — густые, июньские, в полной листве. Нас не было видно с дороги ни под каким углом. Я проверил: вышел на дорогу, посмотрел в сторону ив — трава, ветви, тень. Ничего.

Вернулся, лёг рядом с Огурцовым.

— Слушай, — сказал он тихо. — А ты точно знаешь, что делаешь?

— Точно.

— Ты уже делал такое?

Я подумал секунду.

— Делал, — сказал я. Это была правда.

— Где?

— Далеко, — сказал я. — Неважно.

Он помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Командуй.

Мы лежали молча. Солнце поднималось, становилось теплее. Где-то в кустах за рекой пел дрозд — методично, с чувством собственного достоинства. Мост в тридцати метрах поскрипывал на ветру.

Я прикидывал. MP-38 у меня, трёхлинейка у Огурцова. С такой дистанции — верный выстрел, если не дёрнуться раньше времени. Первым стреляю я — по мотоциклисту, он за рулём, главная угроза движения. Огурцов бьёт по пулемётчику в коляске. Если оба работают чисто — всё заканчивается за две секунды. Если кто-то промахивается — начинается то, чего хотелось бы избежать.

Я думал об этом спокойно. Не потому что жестокий — просто это работа. В моей прежней жизни я делал подобное, и каждый раз думал об этом именно так: работа, которую надо сделать правильно. Думать о другом — о том, что там живые люди со своими Германами Карловичами и фотографиями жён, — это всё потом. После. Сейчас только — дистанция, сектор, момент.

— Огурцов, — сказал я тихо.

— М?

— Бьёшь по тому, кто в коляске. Только по моей команде. Не раньше, не позже.

— Говорил уже.

— Повторяю, чтобы в голове осело.

— Осело, — сказал он. — Не учи учёного.

Я чуть усмехнулся. Хорошо иметь рядом человека, который не нервничает.

Ждать пришлось долго.

Прошёл одиночный мотоцикл — без коляски, я его пропустил. Потом большая колонна на запад: пять грузовиков,