Год урожая 4 - Константин Градов

Из сорока рублей разницы бригада не получала ничего. Всё шло в общий котёл, и ни ты, ни Степаныч, ни Митрич не знали — куда. Теперь — знаете. Шестьдесят процентов — колхозу, и вы видите, на что: зарплата Зинаиды Фёдоровны, которая вам ведомости считает, солярка для котельной, ремонт дороги до райцентра. Сорок процентов — вам. И это — не подачка. Это — заработанное. Если потратили на восемьдесят — разница двадцать, ваши — восемь. Если на девяносто — ваши четыре.

— А ежели на сто десять?

— Значит, работали в убыток. И премии — нет.

Степаныч поднял руку:

— Палваслич, а вот эти шестьдесят процентов — кто решает, куда? Правление?

— Правление. С утверждением на общем собрании. Смета общеколхозных расходов — открытая. Каждый рубль — на виду. Если Кузьмич считает, что на клуб тратим много, а на дорогу мало — пусть скажет на собрании. Это — его право. Хозрасчёт — не только бригадный. Хозрасчёт — весь колхоз. Включая правление.

Кузьмич замолчал. Я видел: включился. Не ум — чутьё. Крестьянское, вековое, генетическое: «разница — моя» — это он понимал. Пусть не вся — но своя, заработанная, посчитанная. Это — язык, на котором русский крестьянин говорит с землёй тысячу лет. Сколько посеял, сколько собрал, сколько потратил — разница кормит семью. Колхоз убил эту арифметику — всё в «общий котёл», все равны, результат — общий, стимул — нулевой. Подряд — вернул кусочек. Хозрасчёт — возвращает больше. Не всё — потому что колхоз не единоличное хозяйство, есть общие расходы, и это справедливо, — но значительную часть.

— Ежели так, — Кузьмич сказал медленно, — то я — за. Сорок процентов от сэкономленного — лучше, чем ноль процентов от несчитанного. Только, Палваслич, — я бригадир, не бухгалтер. Я считать умею, но — по-своему. А тут — небось бумажки будут?

— Будут. Но — помогу. И Зинаида Фёдоровна — поможет.

Зинаида Фёдоровна, при упоминании своего имени, побледнела. Потом — порозовела. Потом — поправила очки и сказала тихо, но — отчётливо:

— Павел Васильевич, это же… бухгалтерия другая нужна. Совсем другая. У меня — типовые формы. Валовой учёт. Трудодни. Начисления. А тут — себестоимость по бригадам? Рентабельность по цехам? Это же — как… как заново всё строить.

— Знаю, Зинаида Фёдоровна. Поэтому — учимся. Вместе.

— Тридцать лет в бухгалтерии, — она покачала головой. — Тридцать лет. И такого — не видела.

Степаныч поднял руку — по-школьному, от чего Крюков усмехнулся.

— Палваслич, а горючка? Она ж у нас — общая. Заправка — одна. Как считать — кто сколько потратил?

Хороший вопрос. Правильный. Степаныч — мужик с головой: не урожайностью единой, он и маршруты тракторов оптимизировал ещё в прошлом году, когда я об этом даже не заикался. Природный логист.

— Каждый трактор — путевой лист. Заправка — по путевке. Литры — на бригаду. Просто. Механик — ведёт журнал, Лёха — сверяет с остатками на складе. Раз в месяц — баланс.

— Это же сколько бумаги… — Лёха крякнул.

— Много. Но — считать лучше, чем не считать. Потому что когда не считаешь — не знаешь, куда утекает. А у нас — утекает. Не воруют — просто не следят. Не от жадности — от привычки. Привычка — «всё общее, значит — ничьё». Хозрасчёт — это когда «общее» становится «наше конкретное, бригадное, посчитанное».

Митрич — молчал. Смотрел в стол. Шевелил губами — считал. Митрич всегда считал: в уме, без бумажки, быстрее любого калькулятора. Двадцать семь центнеров — не рекорд, но — стабильно, три года подряд, без провалов. Митрич — не герой, Митрич — машина. Надёжная, тихая, точная. Я знал: хозрасчёт — для Митрича будет естественным, как дыхание. Он и так считает — просто до сих пор — в голове. Теперь — будет на бумаге.

— Я — понял, — сказал Митрич. Две секунды. Весь вклад в дискуссию. Но — от Митрича «я понял» — это как от другого человека — двадцатиминутная речь с диаграммами.

Нина Степановна — подняла ручку от блокнота.

— Павел Васильевич, а партийная линия?

Вот он — вопрос, которого я ждал. Нина — парторг. Тридцать пять лет в партии. Для неё «хозрасчёт» — слово не экономическое, а политическое. Потому что хозрасчёт — это самостоятельность. А самостоятельность — это то, чего партия в колхозах не поощряла. Никогда. Сорок лет — «план сверху, исполнение снизу, инициатива — наказуема». И вдруг — считайте сами, тратьте сами, зарабатывайте сами.

— Нина Степановна, — я повернулся к ней. — Партийная линия — за. Андропов — за эффективность, за порядок, за реальные результаты. Хозрасчёт — это порядок. Не хаос, не анархия, не — упаси Маркс — капитализм. Это — учёт. Социалистический учёт. Ленин, кстати, это слово любил: «учёт и контроль — вот главная экономическая задача».

Нина посмотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела пять лет назад, когда я впервые предложил подряд. Недоверие — плюс — уважение — плюс — «я знаю, что вы опять задумали что-то, чего я не понимаю, но что — сработает». За пять лет — этот взгляд эволюционировал. Недоверия — меньше. Уважения — больше. «Сработает» — почти уверенность.

— Решение обкома — есть? — спросила она.

— Есть. Приказ — будет на этой неделе.

— Тогда — запишем в протокол: «В соответствии с решением бюро обкома партии, колхоз 'Рассвет" переходит на элементы хозяйственного расчёта в порядке эксперимента…» — она диктовала сама себе, ручка летала по блокноту. Бюрократия — щит: пока есть протокол, есть решение обкома, есть подпись первого секретаря — Нина спокойна. Любую инициативу можно объяснить, если за ней — документ. Нина это знает лучше всех.

Антонина подала голос — густой, командный:

— Павел Васильевич, а переработка? Молоко, колбаса, творог — это тоже на хозрасчёт?

— Обязательно. Молочный цех — отдельный центр. Колбасный — отдельный. Закупочная цена молока у фермы — одна. Себестоимость масла — другая. Продажная цена — третья. Маржа — считается по вашему цеху, Антонина Григорьевна. Сорок процентов от прибыли — ваша бригада. Шестьдесят — в общий фонд, как и у полевых.

Антонина кивнула — деловито, без лишних вопросов. Она пять лет работала с переработкой и считала — интуитивно, в голове, без формул. Знала: литр молока стоит столько, килограмм масла — столько, колбаса — столько. Хозрасчёт для