Мельница - Михаил Васильевич Шелест

Отдал три талона по пятьдесят копеек. То на то по прейскуранту и выходило. Но талонов мне выдал тренер аж на десять рублей. Не оголодаю. Завтра после взвешивания пойдём в пельменную. Я знаю, где она. И надо будет раньше взвеситься и быстренько поесть. Мне вес держать не надо, ещё три килограмма в запасе, поэтому сегодня можно покушать плотненько, а вот завтра перед схватками, лучше от обильного обжиралова воздержаться. А тот раз мне каши не хватило, пришлось слипшимися пельменями брюхо набивать и они мне немного подкузмили. Почему-то после пельменей меня слабит. Не сильно, но состояние возникает, кхм, настороженное. Проверю сегодня, кстати. Или может у меня от тех пельменей напрягло? Может в той пельменной «бактериологическое» оружие для всех, кроме местных приготовили? Хе-хе-хе! А почему и нет?

Вернувшись в номер, застал там ребят.

— Ты где был? — спросил Хамзин. — А! Не говори! Обедал! Вкусно пахнет! Пельменями! М-м-м-м…

Он трагичным голосом замычал. Хотел бороться за «шестьдесят восемь», и вес держал с трудом.

— А мы из-за него даже мимо столовой прошли, — сказал Сашка Кауфман.

— Зато беляши трескали! — буркнул Хамзин. — Я чуть слюной не захлебнулся.

— Со мной борись, — сказал я. — Всё равно сразу в пару не поставят.

— Не-е-е… Григорич сказал — Выгонит, если не удержу.

— Да, ладно! — махнул я рукой. — Или ты его не знаешь?

— Хорошо тебе, — сказал Хамзин. — Три килограмма лишних можно наесть.

— Пошли в ресторан, — заглянув в номер сказал Кауфман старший. — Григорич уже пошёл столик занимать.

— А что там занимать? Пустой ресторан! — вставил свою реплику я.

— О, Шелест! Уже пообедал.

— Да, уже как бы и не ужин, — сказал я. — Спать лягу, не будите. Что-то горло прихватило от здешних морозов. Парацетамол выпью.

Я достал коробочку с, купленными в аптеке «вкладышами противошумными», под названием «беруши». На коробочке из серого картона с одной стороны было напечатано: ТУ-6–16–1852–74, 30 штук цена тридцать две копейки. С другой: Инструкция по использованию… Отделить от стопки два вкладыша. Сложить каждый по диагонали три раза или свернуть конусом. Плотно вложить в уши.

Они ушли, а я, следуя инструкции, вынул два квадратных листика чего-то похожего на прессованную вату, сложил листики по диагонали и ещё два раза, вложил в уши и утрамбовал.

— Нормально! — подумал я. — Лучше, чем разжёванная туалетная или простая бумага, которой я пользовался в экстренных случаях, когда нужно выспаться в сложной обстановке. Подумал, лег спать и уснул, проспав беспробудно до самого утра.

Глава 4

Времени на адаптацию к «сдвигу во времени» у нас не было. Только прилетели — сразу сели, как поёт Владимир Семёнович Высоцкий. Еще поёт, да-а-а. Мысль, что жив он и ещё многие-многие близкие и не очень люди возбуждала мозг и тревожила душу, когда засыпал.

— С дедом надо поговорить про войну, — думал я. — Да и за жизнь просто. К бабушке съездить. Не был у них в этом году летом. А в той жизни так и подавно.

Дед у меня был один и много мне в моём детстве уделял внимания, а я ему шиш да маленько. Как-то мы дедов воспринимаем потребительски. Как и бабушек, впрочем. Ведь они нам столько времени уделяли и радовались нам не меньше родителей, а взрослеем мы и всё. И писать перестаём, и в гости ездить. Да и родителей, чего греха таить, вспоминаем не так часто, как им бы хотелось… Да-а-а-а…

И проснулся я с такими же мрачными мыслями, с какими и засыпал. С мрачными мыслями и с, всего лишь, остаточным першением в горле. Я пару раз сглотнул слюну для контроля состояния. Более-менее. Настроение сразу поползло вверх и я метнулся в туалет его полоскать.

На ручных часах «Слава», которые на ночь я не снимал, фосфорные стрелки показывали шесть — тридцать три. Прошёл в санузел и в пол-литровой стеклянной банке подогрел небольшим кипятильником, который дала мне мама, постоянно ездившая в командировку, вчера вскипячённую воду. Дождавшись окончания процесса, сидя на унитазе и додрёмывая, размешал ещё один пакетик «Терафлю» в стакане тёплой воды и выпил его. Вся процедура заняла около десяти минут, и я даже не успел окончательно проснуться, а поэтому, вернувшись в свою ещё не остывшую постель, еще раз уснул. К своему удивлению, засыпая, я чувствовал спокойствие и даже своего рода блаженство, за что поблагодарил Бога, произнеся короткую «Иисусову молитву». Ну, привык я так в своей прошлой жизни.

* * *

Разбудили меня вечно переругивающиеся и вечно что-то делившие братья-близнецы Кауфманы. Что у них было не так? Хрен знает, но они хоть и по лёгкому, но постоянно ссорились и подначивали друг друга. Это иногда утомляло, а иногда даже злило. Например, как сейчас. Переругивались они так, что беруши не спасли. И ещё интонации и манера говорить у них были какие-то птичьи. Фразы прерывистые, как короткие автоматные очереди с разным количеством выстреливаемых патронов.

— Сейчас встану и обоих прибью, — сказал я. — Пошли вон в коридор ругайтесь.

— Уже восемь часов, — сказал один голос, чуть заикаясь. — Скоро взвешивание.

— Мне жрать после взвешивания не надо, я и позже могу. И я вчера, сука, об этом говорил. Заткнулись оба!

Братья были на год младше меня, и авторитета у меня было немного больше, поэтому они придушили свою ругань до свистящего шёпота, что меня ещё больше взбесило. Выскочив из под одеяла я увидел, что они стоят напротив друг друга и корчат рожи. То есть предмета спора не было. Они просто куражились.

Я саданул слеганца одному по селезёнке, а другому по печени и снова лег в кровать досыпать. Братья сложились почти одновременно и стукнулись лбами так, что гул пошёл.

— С-с-с-сука, Шелест, — сказали братья одновременно. — Сейчас тёмную устроим.

— Я вам, млять, устрою! — пригрозил я. — Сдрыснули оба, сказал!

На удивление, я тут же уснул. Спокойно уснул, словно с чувством выполненного долга. И меня разбудил будильник, что был на часах. Одновременно с будильником раздался голос Городецкого.

— Шелест! Ты что себе позволяешь! Ну-ка подъём! Взвешивание через сорок минут заканчивается!

— Успею, Георгий Григорьевич. Всю