Дон - Константин Градов

за минуту, ответил по каждой ровно. Кулагин сел тяжелее, шею нагнул, словно высматривал что-то под приборной доской, потом поднял глаза и тоже ответил всё, что я попросил, без задержки. Воробьёв и Шумилов в очередь не торопились — стояли у крыла, ждали. Я их не торопил.

Когда я слез с крыла после Кулагина и выпрямлялся к ним, у дальнего конца стоянки показался Кожуховский. Не у штабной, как обычно, а в шинели, и без папки. Он шёл прямо к нам.

Я понял раньше, чем он подошёл.

— Алексей Петрович, — обронил Кожуховский, остановившись в трёх шагах. — Андрей Николаевич просит к себе.

— Сейчас, по делу? — я выпрямился, отряхнул ладонь.

— Сейчас, прямо сейчас, — он чуть кивнул на тропу к штабной.

Я обернулся к четверым. Бабенко стоял, Воробьёв на полшага позади, Кулагин у крыла со своим прежним терпеливым видом, Шумилов в самом конце линии — прищурился на Кожуховского, как смотрел на всё, что было дальше тридцати шагов.

— Бабенко, остаёшься старшим. Прибор за прибором. Шумилов — следующий в кабину. Я вернусь.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — ответил Бабенко.

Я пошёл за Кожуховским. У штабной он отступил с дороги, не пошёл со мной внутрь.

— Иди один, — обронил он у косяка.

В кабинете у Трофимова уже стояли Бурцев и сам Трофимов. На столе лежал лист бумаги — отпечатанный на пишущей машинке, с тёмным штампом по правому верху и с подписью внизу красными чернилами. У левого края лежала папка — раскрытая, и в ней та же бумага была подколота к нескольким другим. У Бурцева в руке был карандаш.

Я остановился у двери и доложил по форме.

— Заходи, — сказал Трофимов, не поднимая глаз от листа. Потом поднял глаза прямо на меня. — Соколов Алексей Петрович.

— Я, товарищ майор, — отозвался я уставно.

— Приказом Народного Комиссара Обороны от пятнадцатого мая сорок второго года награждаешься орденом Красного Знамени.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я ровно.

Трофимов опустил лист и посмотрел на меня прямо.

— Поздравляю, — сказал он коротко.

— Поздравляю, — повторил Бурцев из своего угла, тем же тоном.

Я молчал. Это было то самое «один раз и коротко», о котором Трофимов меня предупреждал в четверг. Они оба смотрели на меня, и я понимал, что мне сейчас полагается выйти из этой комнаты и пойти работать дальше. Никакого продолжения не предусматривалось. Не было ни рукопожатия, ни графина с водкой, ни торжественной речи. Это был приказ, это была суббота, это было утро в тыловом полку, и в этом тыловом полку в это утро у командира эскадрильи прибавилось к личному делу — орден.

— Иди, Алексей Петрович, — сказал Трофимов. — Орден сам — не пришёл. Орден придёт позже, с тыловой передачей, в июне или июле. До тех пор у тебя на гимнастёрке его не будет. Я тебе говорю это, чтобы ты не ждал, что вечером я тебя на построении в кадре будут вызывать к красной материи. Не буду.

— Понял, товарищ майор.

— Этим — всё, иди работать.

Я по форме козырнул и вышел.

У выхода из штабной меня ждал Кожуховский. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в сторону полосы.

— Поздравлять не буду, — обронил он сразу. — Андрей Николаевич сказал — один раз. Я с этим согласен.

— Хорошо, тогда не поздравляйте.

— На стоянку идёшь? — он шевельнул папкой под мышкой.

— Туда же, к четверым.

— Я с тобой, до угла мастерской.

Мы пошли молча по дорожке. У мастерской Кожуховский остановился. Не торопил себя, как обычно. Поправил планку шинели, посмотрел вдаль за полосу.

— Сводка сегодня будет особая, — сказал он не мне, а в воздух перед собой. — На политинформации Кравцов её прочтёт. Тебе, может, и не на политинформацию надо будет — у тебя четверо в кабине, разбор, время. Но сводку послушай. Я скажу Кравцову, чтобы оставил для тебя газету. Прочтёшь после.

— Что именно в сводке сегодня?

— То, что — наши под Харьковом наступают. Прошли с барвенковского выступа за неделю. Освобождены такие-то населённые пункты. Противник несёт большие потери.

Я молчал. Кожуховский смотрел в сторону полосы и не оборачивался ко мне.

— Это и всё, что будут говорить? — спросил я ровно.

— Так в сводке, — он сделал короткую паузу, не глядя. — Но в дивизии говорят другое. Группа Клейста ударила вчера от Краматорска на север. По стыку. Туда идут резервы.

— Это в сводке тоже стоит?

— Это не в сводке. Это от дивизии — устно.

Я опять помолчал. Кожуховский был ровный, не оживлённый и не унылый, и говорил так, как говорят про погоду на завтра, когда сами не очень верят прогнозу.

— Иван Емельянович, я при чём?

— Ни при чём. Просто чтобы ты слышал и от меня тоже, — он повернулся. — На юге к нам не привезут раньше первой декады июня, Андрей Николаевич это сегодня подтвердил. Так что в чужие дела не лезем. У тебя четверо своих — на них и смотри.

— Понял, Иван Емельянович, — я не торопился отворачиваться.

Кожуховский повёл подбородком и ушёл к штабной.

* * *

Шумилов был в кабине семёрки, когда я вернулся.

Он сидел прямо, голова на четверть повёрнута к приборной доске, и водил пальцем по шкале указателя скорости — не нажимая, не задевая, на полусантиметр от стекла. Бабенко стоял у крыла и наблюдал. Воробьёв чуть в стороне, Кулагин рядом с ним. Они стояли так, будто ждали меня уже минут десять.

— Стрелка тахометра, — сказал я, поставив ногу на подножку, не залезая.

— Вижу, — отозвался Шумилов без задержки и без прищура.

— Манометр масла. Указатель скорости. Высотомер.

— Вижу, вижу, вижу, — он отвечал, как отвечают по таблице на проверке, без задержки и без раздумий.

— Хорошо, — я опустил ногу с подножки и посторонился. — Слезай.

Шумилов выбрался, как умели сходить с крыла после школы, и встал на свою позицию в линии. Бабенко слегка перевёл шинель на плечах — у Бабенко была эта манера встряхивать плечом, как будто шинель ему до сих пор сидела не на месте. Воробьёв стоял. Кулагин держал руки за спиной.

— Сегодня — всё. По кабине — все четверо знают, что где.