Из ада с любовью - Эрих Келлер

среди священников находились и такие, что шарахались от безобидного ундервуда, усматривая и в печатной машинке происки Дьявола, не говоря о стрекочущих телеграфных аппаратах, антигравитационных механизмах и термоядерных паровых котлах.

Преподобный подобрал валявшийся на траве плащ, накинул его на плечи и, пошатываясь будто от чудовищной усталости, направился прочь.

И вроде бы все разъяснилось, но ощущение кошмара не проходило. Доктор Фрейд, наверное, нашел бы этому рациональное объяснение – что-нибудь вроде желания переспать с собственной матерью, убив прежде отца. «Почему вы думаете о желании с кем-то переспать? – А я только об этом и думаю». Доктор Юнг, возможно, усмотрел бы в этом какой-нибудь архетипический страх. Тони доверял собственному чутью (иногда совершенно напрасно) и точно знал, что никаким врожденным страхом перед преисподней его ощущение не объяснялось – он не чувствовал ни божьего страха, ни страха перед адом.

– Тони, а чё он туда зашвырнул, а? – шепотом спросила Кира.

– Не знаю. – Тони посмотрел вслед удалявшейся фигуре и прикурил. – Фонограф какой-нибудь или арифмометр.

– А чё оно не потонуло сразу же ж?

– Потому что камень – это не вода.

– Зуб даю, эт был черный кот, – сказала Кира. – Черные коты – они ведь от Дьявола, вот он его и зашвырнул…

Тони передернуло еще раз – мысль о том, что в кипящую лаву можно кинуть живое существо, пусть и дьявольского происхождения, ему в голову не приходила.

– Поехали, отвезу тебя домой… – пробормотал он, поглядывая вслед преподобному, маячившему на краю пустыря.

– А пошли лучче пёхом, а?

– И байк, конечно, буду толкать я…

– Не, ну хошь – могу потолкать, – невозмутимо предложила Кира.

– Нет, не хочу.

– Или давай отсюдова до меня доедем и пойдем просто прошвырнемся.

Тони глянул на часы – было пять минут первого. Значит, преподобный совершил свой божественный ритуал ровно в полночь.

– Тебе вставать скоро, – заметил он.

– И чё?

– А мне надо немного поработать.

– Чё, ночью, что ли? – Кира прыснула.

Тони хотел побродить по Уайтчепелу – наудачу, как Эрни. Хотя сомнительная у Эрни получилась удача… Именно поэтому незачем было таскать с собой Киру. И ведь только намекни ей на опасность – тогда она точно не отвяжется.

– Тысячу лет назад таких, как ты, отправляли в крестовые походы, в Палестину… – проворчал он.

– Дык я ж и хотела в Испанию…

– «Так». Надо говорить не «дык», а «так». – Тони всегда поправлял ее терпеливо, без раздражения. – Поехали к тебе, бросим байк.

Кира – это блажь… Тони легко отказывал ей в глупостях вроде Испании, но отказаться погулять, когда она этого хочет…

– А ты мне его оставишь? – спросила она робко. Пожалуй, ему нравилось, что в таких случаях Кира не пускала в ход женские чары, не стреляла глазами и не улыбалась загадочно. Она вообще редко пускала в ход женские чары, в этом и состояло ее очарование.

– Конечно.

– А ты? Как домой-то попрешься? Транваи не ездют.

– Трамваи, – вздохнул Тони. – Доеду на такси.

***

Холодно. Мокро. Хочется еды, но другой еды. Белой еды, не красной. Когда было много белой еды, хотелось красной, – теперь наоборот. Почему стало мокро и холодно? Было тепло. Злая женщина была злая, но было тепло и была белая еда. Надо тихо. Нельзя громко. Потому что страшно. Раньше было нестрашно и тепло. Теперь страшно и надо тихо. Как снаружи, где красная еда. Спать нельзя. Надо тепло. Надо белой еды. Надо нюхать – белая еда пахнет. Злая женщина пахла. Другие женщины пахнут красной едой. Маленькие и большие. Маленькие мужчины пахнут красной едой, но меньше. Большие мужчины – страшно и надо тихо.

***

До дома Киры они не добрались – едва выехав на Ретклиффскую дорогу, заметили костер в Сведенборг Гарденс, где обычно собирались байкеры из доков. Кира любила появляться в их компании вместе с Тони – она вообще ужасно им гордилась. Не потому, что он был джентльменом – у докеров-коммунистов это заслугой не считалось, – а потому что ездил на байке лучше многих ее товарищей. И Тони (чтобы порадовать ее, конечно, а вовсе не из собственного тщеславия) подъехал к костру на сумасшедшей скорости, заложил красивый вираж и остановил моноциклет между двумя другими, колесо к колесу. Ребята оценили маневр по заслугам.

– Гребаный ёж, это нежидко, Аллен! – расхохотался Боб Кеннеди1, фабричный староста и признанный лидер «клуба».

Тони пожал плечами, слезая с байка.

Пятеро молодых коммунистов обсуждали не бесправное положение пролетариата, не подготовку к мировой революции и даже не формирование интербригад из числа прогрессивной лондонской молодежи – нет, они обменивались мнениями о произошедшем на Уайтчепел-роуд. И вовсе не с позиций Коминтерна, а в духе обскурантизма и религиозных предрассудков.

Слово взял Сэм Макклафлин по прозвищу Студент (потому что в самом деле был студентом) – лет ему было не больше, чем Кире.

– Здесь места такие, – чуть не полушепотом заговорил он. – Здесь еще до Потрошителя людей убивали. Про убийцу с Ретклиффской дороги слышали? Он, как Паяльная Лампа, людей убивал целыми семьями. Молотком. Вон в том доме, видите? Его повесили и похоронили на перекрестке, тут недалеко. И тело колом проткнули, чтобы не возвращался. Больше ста лет прошло, кол истлел, и он вернулся.

– Инъекцию, что ли, сделал? – на полном серьезе переспросил Боб, обратившись почему-то к Гарри по прозвищу Харлей.

Лицо Гарри-Харлея просветлело от неожиданной догадки.

– Почем я знаю? Мож, и инъекцию.

Тони не стал говорить, что ревитализацию проводят только по завещанию, за деньги и с согласия родственников. А инъекцию делают еще при жизни, во всяком случае не позже чем через десять минут после биологической смерти, пока массаж сердца может обеспечить движение крови по сосудам. Но никак не через сто с лишним лет.

– Да нет же! – горячо возразил умник Сэм. – Я не об этом! Я об ауре этого места, о том, что здесь теряется ценность человеческой жизни! И призраки из прошлого встают из могил…

– А мож, и Потрошитель… того… инъекцию? – задумался Харлей.

– Да не, это ж не Потрошитель, – сплюнул Пол по прозвищу Кочан. – Гварил же папаша Ли, что эт розовый кролик, а никакой не человек. Он его своими глазами видал!

– Папаша Ли еще не то может увидеть… – рассмеялся Тим Фалер. – Кочан, тебе самому-то не смешно? Ну какой розовый кролик? Клыкастый, что ли?

– Не знаю насчет кролика… – Боб медленно обвел взглядом сидевших у костра. – Мож, и кролик. Но сеструха моя, та наплела, что оно мелкое и розовое. Помните,