Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

метрах в семистах, брод: колея с обоих берегов, наезженная, значит, дно твёрдое. Между мостом и бродом — заболоченная пойма, ольха, кочки; туда ни одна гусеница не полезет, а если полезет, то останется. Выше моста — обрыв в человеческий рост.

Значит, мост или брод. Больше нигде.

От моста дорога шла по нашему берегу вверх, к деревне, — сначала прямо метров четыреста, потом уходила в лощину и там, в лощине, поворачивала. И вот на этом повороте, если сидеть слева, в кустах на скате, любая машина, вышедшая с моста, показывала борт. Весь борт, целиком, с трёхсот метров.

Ковалёв лёг там и полежал минуты три, глядя вдоль воображаемого ствола.

Место было хорошее. Место было настолько хорошее, что он даже поискал, в чём подвох, и нашёл: отходить оттуда некуда, только вверх по открытому скату. Значит, нужна запасная, а к ней — ход, а на ход — ночь работы.

Ночь у него была. Люди — уже нет.

Второе орудие он поставил бы на противоположном фланге, у брода, за старой ветлой, тоже с фланговым сектором, и получилось бы, что всё, что пройдёт мост, попадёт под удар слева, а всё, что полезет в брод, — справа, и ни один из немецких командиров с первого раза не поймёт, сколько у русских пушек и где они стоят.

Он вернулся в ольшаник, разбудил Сычёва и стал рисовать в тетради схему.

— Товарищ лейтенант, — сказал старшина, посмотрев на рисунок. — Схема хорошая. Только вы её капитану Ремизову покажите сперва.

— Покажу. А что за Ремизов?

Сычёв подумал, как формулируют характеристику на человека, от которого зависишь.

— Комбат наш. Второй батальон, стало быть. Он вчера роту потерял, товарищ лейтенант. Целиком. — Пауза. — И он вас не знает.

Ремизова Ковалёв нашёл у сарая на околице, где батальон разворачивал командный пункт.

Капитан был лет тридцати, коренастый, с обгоревшим до красноты лицом и с двухдневной щетиной. Гимнастёрка на нём стояла коробом от соли. Он сидел на снарядном ящике, ел из котелка холодную кашу, ел быстро, механически, и одновременно слушал двоих командиров рот, и обоим кивал.

— Товарищ капитан. Лейтенант Ковалёв, командир взвода ПТО. Взвод придан вашему батальону, прибыл на рубеж, доложить о занятии позиций.

— Живой, — сказал Ремизов, не отрываясь от котелка. — Хорошо. У тебя две пушки?

— Две.

— Значит, так. Одна — на передний край к Бондареву, в боевые порядки роты, вот сюда, — он ткнул ложкой в карту, лежавшую на колене. — Вторая — к Никитину, туда же, между ячейками, на правый фланг. Стать до света, окопаться, замаскироваться. Всё.

Ковалёв не двинулся с места.

Он знал эту минуту заранее. Он прожил её раз двести за двадцать лет — в разных званиях, по обе стороны стола, и знал: если сейчас сказать «есть», пушек через сутки не будет. А если сказать «нет» — не будет самого Ковалёва, и это ещё быстрее.

— Разрешите доложить, товарищ капитан. Я прошёл рубеж. Прошу разрешения поставить орудия иначе.

Ремизов поднял голову. Ложка остановилась.

— Иначе — это как?

— Первое — здесь, — Ковалёв показал на своей схеме. — В лощине, за поворотом, сектор — на выход с моста. Триста метров, фланговый огонь, борт. Второе — у ветлы, сектор — на брод. Тоже фланговый. Обе — позади боевых порядков, в четырёхстах метрах за первой ротой.

— Позади, — повторил Ремизов.

— Позади.

Капитан отставил котелок.

— Лейтенант. Ты вчера воевал?

— Вчера.

— И я вчера. Знаешь, как у меня вчера рота побежала? Не с испугу. От пустоты. Танки идут, а перед пехотой — ничего. Пусто. У бойца в руках винтовка, а против него сорок тонн, и он один. — Ремизов говорил ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — А когда рядом с ним пушка стоит и её видно — он лежит. Он лежит, потому что при нём артиллерия. Мне нужны твои пушки на переднем крае, чтобы их видели мои люди. Понял?

— Понял, — сказал Ковалёв. — А немецкий корректировщик их тоже увидит.

— Да и чёрт с ним.

— Не чёрт, товарищ капитан. Двадцать минут. Сорокапятка среди стрелковых ячеек живёт до первого артналёта, а артналёт будет до танков, всегда, у них так написано. Её накроют вместе с расчётом, и когда танки выйдут, у вашей пехоты не будет ни пушек, ни надежды на пушки. Второй раз она побежит хуже, чем вчера.

В сарае кто-то уронил ящик. Ремизов молчал.

— И ещё, товарищ капитан. Боевой устав пехоты, тридцать восьмого года, часть вторая: противотанковые орудия располагаются в глубине, за боевыми порядками стрелковых подразделений, с задачей поражения танков, прорвавшихся через передний край. Это не я придумал. Это до войны напечатано.

— Ты мне уставом в лицо тычешь? — тихо спросил Ремизов.

— Я вам показываю, что я не самодур. Самодур — это когда без устава.

— А в уставе, — сказал Ремизов, — не написано, что у меня рота вчера побежала. Про это там ни строчки.

Возразить было нечего, и Ковалёв не возразил.

— Я не отказываюсь стать на переднем крае, — сказал он. — Прикажете — стану. Прошу только приказ письменно.

Вот тут капитан и встал.

Он был ниже Ковалёва на полголовы и шире вдвое, и подошёл вплотную.

— Ты мне что, лейтенант, бумажками грозишь? Тебе трибунала захотелось? Я тебе устрою письменно.

— Никак нет, товарищ капитан, — сказал Ковалёв спокойно, глядя ему в глаза сверху вниз и понимая, что вот сейчас, в эту секунду, всё и решается. — Я вам объясняю, чем расплачусь. Мне вчера в ведомость записали одного. Не хочу завтра писать одиннадцать и своей рукой подписывать, что они списаны правильно.

Ремизов дышал ему в лицо кашей и махоркой.

— Ты, значит, умнее всех, — сказал он тихо.

— Я не умнее. Я старше по этому делу. Я двадцать лет только это и делаю.

Он сказал это раньше, чем успел проверить фразу на прочность, и внутри у него холодно щёлкнуло: двадцать лет. Лейтенанту двадцать три года.

Ремизов прищурился.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три, товарищ капитан. Из них семь — при орудии, с ремесленного, отец — оружейный мастер. Считайте, с двенадцати смотрю в казённик.

Соврал он гладко, потому что готовил эту заготовку заранее, ещё на марше, и всё равно