Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Второй. Третий. Четвёртый уже входил на мост.

Ковалёв смотрел, как ползут по дороге серые коробки, и в голове у него шло то самое, знакомое до зубной боли, что он в прежней жизни делал на планшете за две секунды: очерёдность. Первым — тот, который дальше всех прошёл, чтобы остальные упёрлись ему в корму. Потом — тот, что на мосту, чтобы закупорить переправу. Потом — по вкусу.

— Илюшин. Головного, который у поворота. В борт. Огонь.

Сорокапятка внизу хлопнула — негромко, буднично, совсем не так, как это звучало у панорамы.

Головной прошёл ещё полкорпуса и встал. Из-под башни потянуло белым, потом чёрным, и башня начала поворачиваться — медленно, вслепую, наугад.

— Ещё раз по нему.

Второй хлопок. Башня остановилась. Люки открылись, и оттуда полезли.

— Теперь того, что на мосту!

Танк на мосту дёрнулся, попробовал дать задний ход — и вот тут Ковалёв в бинокль увидел то, чего боялся с первого дня.

Болванка ударила в борт, и от борта — брызнуло. Искры, окалина, белое пятно на сером. Танк дёрнулся и пополз дальше.

Раскололась.

Он знал про это. Он читал про это в другой жизни, в мемуарах, в исследованиях: бракованная партия, перекалённые корпуса, снаряды, которые рассыпаются о броню вместо того, чтобы её прошивать. Читал спокойно, как читают про давнее.

— Илюшин! — заорал он в трубку. — По этому — ближе трёхсот! Жди, пока сойдёт с моста и повернётся! Бей под башню и в корму, борт может не взять!

— Понял!

Танк с моста сошёл, и пошёл не по дороге, а сразу вправо, по полю, обходя горящего.

И повернулся кормой.

Илюшин влепил ему в корму с двухсот пятидесяти, и корма загорелась сразу, весело, бензиново.

Два. За полторы минуты — два.

А на том берегу немцы, наконец, поняли, что происходит, и стали работать. Четыре оставшихся танка развернулись в линию и попятились, прикрываясь дымом от горящих, а из-за рощи ударили миномёты — не по лощине, а по первой траншее, вслепую, по площади; пехота их шла перебежками к реке.

— Ковалёв! — Ремизов в трубке. — Два горят, вижу! Молодец!

— Товарищ капитан, они пойдут к броду.

— Вижу, что не пойдут. Стоят.

— Постоят и пойдут, — сказал Ковалёв. — Им мост больше не нужен, у них на мосту чадит. Предупредите Никитина на правом фланге.

И в этот момент четвёртый танк — тот, что успел перейти третьим и сейчас стоял на нашем берегу за горящим собратом, — увидел вспышку.

Ковалёв понял это по повороту башни. Башня шла ровно, уверенно, не наугад. Она шла на лощину.

— Илюшин, смена позиции! На запасную, немедленно!

— Ещё один выстрел, товарищ лейт…

— Отставить! Смена!

Он услышал в трубке лязг, стук, чей-то мат — и потом танк выстрелил.

Снаряд лёг в скат перед орудием. Второй — за орудием.

Вилка, подумал Ковалёв, и внутри у него всё стало холодным и очень чётким, как всегда бывало в такие минуты. Третий будет в цель.

Третий был в цель.

В бинокль он увидел, как сорокапятку подбросило и развернуло, как отлетел щит, как из кустов повалил белый дым от загоревшейся маскировки. Трубка в руке щёлкнула, зашуршала — и замолчала.

Он смотрел на это ровно секунду. Потом взял вторую трубку.

— Прошин! Прошин, отвечай!

— Здесь Прошин, товарищ лейтенант!

— Первое орудие подбито. Твой сектор прежний — брод. Не смотри на мост. Понял?

— Понял.

— Мишка. Останешься здесь. Смотри за бродом и за ольшаником. Если что — кричи в трубку Прошину.

— А вы?

Ковалёв уже вылезал из щели.

Вот тут и была та секунда, за которую он потом дорого заплатил и о которой честно себе сказал: он не потерял голову. Он не бросился очертя голову. Он всё понимал: наверху — глаза взвода, наверху — единственный человек, который видит весь берег, у наблюдательного пункта нет дублёра, и если этот человек уйдёт вниз, взвод ослепнет.

Он всё это подумал — и всё равно побежал.

Потому что внизу горела маскировка над разбитым орудием, и там был Илюшин, которого он вчера учил не дёргать спуск, и там был Бабушкин, и там была запасная позиция, отрытая в первую ночь, и в ней стоял без дела запасной ствол, которого не было, — ничего там не стояло, там была просто яма, — а в трёхстах метрах ходил танк, и стрелять по нему было некому.

Некому. Вот это слово его и понесло.

Он скатился по скату, добежал за полминуты, и первое, что увидел, — Бабушкин тащит Илюшина за шиворот, волоком, по глине, а Илюшин цепляется руками за глину и не помогает.

— Живой?

— Живой, — сказал Бабушкин, не останавливаясь. — Глаза ему, товарищ лейтенант. Осколком по глазам.

Илюшин не кричал. Он говорил — быстро, тихо, без пауз:

— Я его взял, товарищ лейтенант, я его взял, я в корму взял, я как вы сказали, в корму, а он…

— Взял, — сказал Ковалёв. — Оба взял. Молодец. Бабушкин, в ольшаник его и назад.

Орудие было мёртвое: ствол цел, а станины разворочены, колесо в клочья, панорама — вдребезги.

Ковалёв постоял над ним три секунды и пошёл к запасной позиции — к той самой, ради которой три дня назад копали до кровавых мозолей и которую не пришлось использовать ни разу.

Там стояло второе орудие взвода.

Не Прошина. Своё — то самое, вытащенное из-под немецкого дозора в первый день, покатанное лесом, вымоленное у штаба. Ковалёв ночью, никому ничего не объясняя, приказал перекатить его сюда и здесь замаскировать. Не потому, что предвидел. Потому что запасная позиция без орудия — это яма.

— Тюрин! Ко мне! Бронебойный!

Тракторист прибежал, серый, но целый, и с ходу, не спрашивая, полез в ровик за снарядом. Ковалёв упал за щит, поймал в панораму серую коробку, которая как раз в этот момент, довольная собой, разворачивалась к разбитой позиции, показывая борт.

Двести восемьдесят.

— Огонь.

Взяло. С первого.

Пятый танк — тот, что стоял дальше, у самого моста, — заметался, стал пятиться и подставил корму, и Ковалёв положил ему снаряд туда, потому что борт мог не взять, а корму брало всегда.

Четыре.

Он работал ещё минут пять — по бронетранспортёрам за рекой, по скоплению у моста, — и работал хорошо, и это были лучшие пять минут его