Фантастика 2026-163 - Алексей Иванович Ефимов

Сашка поправил лямки рюкзака. Неизвестное будущее страшно его раздражало: он хоть в Африку согласился бы поехать, если бы знал, что кончится всё хорошо. Но сейчас… он душу бы, наверное, продал, чтобы хоть одним глазком заглянуть в будущее — просто чтобы знать, чем всё это кончилось. Нечто похожее он ощущал иногда, читая книжки, — только вот там всегда можно заглянуть в конец. Тут конца не было, — вернее, Сашка знал, что как-то вся эта история кончится, но в голову ничего не приходило. Вернее, приходило, но как-то совсем неубедительно: вот рядом садится зеленый вертолет пограничников… или на море появляется корабль… или, на худой конец, из-за холма выезжает самый обычный милицейский «газик» — только вот в это как-то плохо верилось. Никто сюда за ними не явится, и никто не спасет…

Сашка вздохнул и попытался представить себе Хозяев, — но в голову пришел только какой-то злобный бородатый мужик в плаще с высоким воротом и брюках с подтяжками, похожий не то на диктатора Яра Юпи с иллюстрации к казанцевским «Фаэтам», не то на какого-то писателя-пасквилянта в «Крокодиле». Сидит, поди, гад, в своей Цитадели, и жрет рябчиков с ананасами, или что у него там…

Вопрос еды Сашку очень волновал: в рюкзаке у него лежал запас вяленой рыбы и плодов ти, но вдруг до конца пути его не хватит? Рыбу ловить ему нечем, а ти надо ещё печь, а дым в степи видно очень далеко…

Тучи сегодня тоже были похожи на дым: огромные, низкие, туманные, они плыли, казалось, прямо над головой. Сквозь них то проглядывало, то скрывалось солнце, и Сашке казалось, что он смотрит на мир через зеленоватое стекло: к тому, что таков тут сам солнечный свет, он так и не привык. Парило, к полудню наверняка будет гроза, а это означает, что ему придется лежать где-нибудь в траве, — чтобы молния не хряпнула прямо по черепу, — а по спине будет весело лупить дождь. С градом — град тут шел часто. Вайми говорил, что тут бывали и торнадо, и что его однажды унесло прямо в тучу, — но тут он, несомненно, бессовестно врал…

Уй!.. Нога соскользнула на траве, и Сашка с размаху грохнулся на задницу — не очень больно, но зато очень обидно. На глаза даже навернулись слезы. Захотелось зашвырнуть компас подальше, и просто плюнуть на всё это. Он должен… а кому он должен?.. Всё равно, отсюда не выбраться, и вся эта суета, вся эта беготня — ни к чему. Друзья?.. А что ему друзья?.. Бросили, прогнали, послали черт знает куда… Вот прямо сейчас он встанет, выбросит… нет, растопчет этот проклятый компас, и пойдет, куда глаза глядят, — может, к Виксенам, может, к Астерам, может, просто в лес жить. И никто, никогда, не будет ему что-то указывать…

Вдруг мальчишке вновь представился Хозяин. Он сидел в роскошном кресле перед огромным клепаным телевизором и смотрел на него, Сашку, радостно поднимая большой бокал с вином: ура! Ещё один сломался! Давай, иди, мальчик, бросай друзей, дичай, превращайся в зверя!..

А вот хрен тебе, с неожиданной мрачной злобой подумал Сашка. Я тебе не кто-нибудь. Я дойду до Столицы, и подниму Волков, и мы — все вместе! — разгоним этих Хорунов, и найдем Флейту, а потом возьмем тебя за шкирку…

Вздохнув, он поднялся и пошел туда, куда указывала ему стрелка компаса.

* * *

Утопая по колено в снегу, путаясь в торчавшем из него бурьяне, Сашка упрямо брел к старинному, кирпичному, темно-красному зданию церкви, или, скорее, костела — массивному, с высоким цоколем, узкими сводчатыми окнами и массивным карнизом с какими-то узорами, хитроумно выложенными из того же кирпича. Оно казалось заброшенным — с несколькими разбитыми стеклами в темных, густо зарешеченных окнах, и с наполовину ободранным скелетом островерхой кровли на небольшой колокольне, — но снег возле двери был расчищен, хотя никакой тропинки к нему не вело…

Сам заросший бурьяном, довольно просторный двор был совершенно пуст. С двух сторон его замыкали глухие краснокирпичные торцы громадных зданий, с двух других — высокие дощатые заборы. За грубой, серо-коричневой изнанкой переднего виднелись две пятиэтажки, — их окна светились холодным синеватым светом длинных ламп. Над улицей сплеталась сеть черных троллейбусных проводов, слышался ровный шум машин, — но здесь снег был нетронут. Ни одного следа — и на этой целине лежал отблеск чистого заката. С другой стороны шла довольно широкая улочка с извилистой колеей, — а за ней начиналось море низких деревянных домишек. Ведущую сюда калитку из трех толстых, насквозь промерзших досок Сашка тщательно запер. Мороз был нестерпимый, лицо щипало, словно его яростно растерли грубой тряпкой, — и мальчишка чувствовал, что начинает уже замерзать.

Перебравшись через небольшой сугробчик, он с облегчением сполз на небольшую площадку у крыльца, и, укрывшись под полукруглым железным козырьком, украшенным или подпертым какими-то коваными завитушками, постучал в массивную коричневую дверь. Звук получился почти совершенно неслышным, и, заметив на косяке кнопку звонка, он надавил на неё. Внутри что-то глухо задребезжало.

Примерно минуту царила тишина, — если не считать этого самого дребезжания, — потом за дверью что-то глухо стукнуло, и она приоткрылась, показав выглядывавшего изнутри Димку.

— Проходи, — улыбнувшись, сказал он.

Едва Сашка проскользнул внутрь — в тускло освещенный единственной лампочкой высокий тамбур, похожий на какой-то громадный пустой лифт, — Димка закрыл дверь и запер её на массивный засов. Внутренняя дверь здесь тоже была деревянная, массивная, но с узкими витражными окнами в верхней части. Сквозь них пробивался какой-то непонятный свет. Сашка с усилием толкнул её… и проснулся.

* * *

Какое-то время мальчишка лежал неподвижно, пытаясь понять, что Димка делал в костеле польских ссыльных, и зачем он сам пошел туда… потом недовольно мотнул головой и осмотрелся. Мир вокруг скрывался за тусклой, туманной белизной. В её текучей мутной глубине едва проступали низкие серые дюны. Справа тускло поблескивала вода Моря Птиц. Солнца не видно, только небо чуть светилось красным.

Сашка не сразу смог вспомнить, как он попал сюда, и зачем вообще спит здесь, на морском берегу. На какой-то миг ему показалось, что это — тоже сон, и что сейчас он проснется в теплой постели, у себя дома… но острая резь внизу живота тут же вернула его к реальности.

Тихо ругаясь, мальчишка выбрался из спальника. Утро встретило его промозглой сыростью и холодом. Трусы показались здесь не самой лучшей одеждой, а сырой песок сразу же налип на ноги. Спальник тоже отсырел, и мальчишка снова выругался: сырой не понесешь,