Лётчик: Дотянуть до горизонта. От Карпат до Амура - Владимир Владиславович Малыгин

Вот один только вид этого дома и знакомых окон на втором этаже сразу портит настроение, заставляет всколыхнуться в груди чему-то нехорошему. А я так не желаю, чтобы вот такое нехорошее из глубин души и памяти всплывало. Поэтому лучше буду обходить стороной этот дом. По крайней мере пока. Глупо? Может быть. Но и обманывать себя, пересиливать и заставлять не хочу. Тем более было тут несколько неприятных для меня встреч…

Провожал как-то Лизу домой и около парадной столкнулся с бывшими, смею верить, ухажёрами. Раскланиваться и приветствовать друг друга не стали, ещё чего не хватало. Получается, у кого-то ещё надежды не пропали? Или же кое-кому от дома не отказывали, а до сих пор привечают?

Постарался не выказать эмоций, сохранить нейтральное выражение лица, хотя внутри всё вскипело. И Лизавета явно испугалась, почувствовала что-то такое… Этакое. Потому что сразу же потянула меня наверх, я даже дверь не успел за нами придержать. Так и грохнула с силой о коробку, что даже пыль с известкой откуда-то сверху просыпалась. Но в квартиру всё равно не стал проходить. Отговорился. Распрощался с девушкой на лестничной площадке и выскочил на улицу. Оглянулся, а никого и нет в ближайшем обозрении. Жаль…

Только силуэт Лизин в окошке наверху виднеется. Переживает, волнуется. Надеюсь, за меня. И ещё надеюсь, что кому-то сейчас в семействе Остроумовых не поздоровится. А нечего за нашими спинами в свои прежние игры играть…

И, вообще, не пора ли, действительно, мне о своей семейной жизни более серьёзно подумать? Наверное, пора. Вот слетаю ещё разок в Иркутск, вернусь и буду просить Лизиной руки… Так и сделаю! И будь что будет!

Иркутск за это время стал почти вторым домом. Зимняя рыбалка, охота, время пролетает быстро. И вот уже собираемся возвращаться назад. Самолёт полностью загружен, сопровождающие сидят в самолёте, охраняют драгоценный металл. Осталось доложить о готовности к вылету на КП и можно запускаться.

Поднимаемся на крыльцо, открываем дверь и заходим в тёплое помещение, здороваемся. И сразу понимаю, что что-то не то, что-то произошло. Вид у присутствующих здесь какой-то растерянный.

– Что случилось?

– Его императорское величество вчера подписал отречение от престола…

От Карпат до Амура

Пролог

Император Всероссийский заметно волновался. Впрочем, сейчас он мог себе позволить подобную постыдную слабость, ведь в кабинете больше никого не было. И можно было ненадолго расслабиться, отпустить эмоции, побыть самим собой, человеком, а не самодержцем земли русской. Последние годы он здесь очень редко бывал. И если бы не сегодняшняя встреча… Но и в Царском Селе, куда семья переехала после рождения детей, сейчас просто невозможно находиться…

Быстрыми, размашистыми шагами Николай мерил кабинет из угла в угол, чтобы хоть как-то сбросить накопившееся волнение. Изредка этот короткий маршрут менял вектор движения – государь делал несколько шагов в сторону, приостанавливался у стола, вглядывался в лежащие на столе бумаги, выхватывал из ровной стопки листов нужный ему, вчитывался в прыгающие перед глазами строчки, не фиксируя, да, в общем-то, и не понимая прочитанного, и убирал документ назад, в ту же стопку. Механически отработанным движением ладоней выравнивал бумажный столбик, стараясь, чтобы его края лежали параллельно краям столешницы, всматривался с удовлетворением в получившийся результат и тут же забывал о нем, отворачивался и шагал к окну. Здесь император замирал ненадолго, застывал, всматривался в сырую февральскую темень за окном, которую не могли полностью развеять ни уличные фонари внизу, ни яркий свет, выливающийся из многочисленных окон Адмиралтейства. Рабочий день еще не закончился.

В этом зыбком неверном свете медленно куда-то плыли по своим важным делам серые призрачные тени прохожих, мелькали чуть более темные силуэты проезжающих автомобилей, экипажей и возков. И даже недавно выпавший снег уже не радовал глаз, потому как сразу же потемнел и смешался с уличной слякотной грязью.

А вот и то, чего ждал император, почему так нервничал и волновался – обостренные чувства каким-то чудом позволили услышать и словно бы отчетливо увидеть, как к парадному входу свернула машина с крытым верхом, проехала напрямую мимо Александрийского столпа на площади. Мазнула желтым светом фар по фасаду, развернулась боком и остановилась. Почудилось даже хлопанье дверцы авто, неразборчивые голоса и последующее за этими звуками металлическое бряцание оружия караула на входе… Мистика…

Николай развернулся лицом к входной двери и замер. Сейчас все окончательно решится. Оттого-то он так и волнуется. Только вот теперь эти яркие и сильные эмоции никоим образом не выказывались им, они привычно и тщательно спрятались где-то глубоко внутри. Но это для посторонних, для чужих. Свои все равно сразу бы заметили это волнение… Да и впрямь, как ни пытайся утрамбовать это волнение, а мало что получается. Прорывается оно из глубины души, прорывается наружу, давит верх груди и щекочет горло. Да так, что кашлять хочется… И император не выдержал и на самом деле откашлялся, пока еще никого нет…

Минутная стрелка напольных часов коснулась двенадцати, и добросовестный механизм начал отбивать положенное количество ударов. Мелодичный звон не успел затихнуть, как распахнулись двери, и кабинет стремительно заполнился новыми звуками – глухим перестуком каблуков по ковровому покрытию и шорохом платья. Император вздохнул, волевым усилием задавил щекочущий и рвущийся наружу кашель, плотно сжал губы и решительно шагнул навстречу матери…

– Так вот что было в этом послании Павла… – Мария Федоровна внимательно выслушала короткий рассказ сына. Повела бровью и задумалась. Вдовствующая императрица сидела ровно, привычно не касаясь лопатками причудливо выгнутой спинки кресла. Ощутимо сгустилась тишина в кабинете. Замер дворец. Молчал и стоящий напротив матери Николай. Минутная стрелка успела медленно обежать один полный круг, второй…

Мария Федоровна выпрямилась. Пронзительно жалобно скрипнул стул, разбивая своим скрипом застывшую тишину кабинета. Императрица чуть заметно поморщилась и наконец-то продолжила говорить, тихо и спокойно, стараясь тщательно взвешивать каждое свое слово. – Пророчество Авеля… Не понимаю, что в нем такого особенного и таинственного, что стоило вам с Аликс скрывать столько времени? Подумать только, столько лет хранить от меня его содержание… Однако, как я и предполагала когда-то, ничего нового в нем нет. Мы с твоим папа так и предполагали…

Последнюю фразу императрица и мать выделила весьма зна́чимым тоном.

– И ничего не сказала мне?

– Зачем? Ты тоже промолчал. Да и о чем мы могли бы тебе рассказать? О своих догадках? Глупо… Не нужно взаимных