Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

мелкие клочья и ругалась с боцманской изощренностью. Наташа ни разу ничего не объяснила, но я подозреваю, что она пытается нарисовать что-то из себя, и у нее не получается. Какую цель она преследует? Я пыталась поговорить с ней об этом, когда Наташа была обычной, и она, нахмурившись, пробормотала:

— Я все знаю о формуле: «глаз-мозг-рука», но я ничего не знаю о клетках, не знаю, где им лучше, а где хуже, не знаю, что их губит, что дает им жизнь, что их освобождает и куда они уходят… я не знаю всего механизма, но, мне кажется, скоро я смогу понять, какими их надо сделать, чтобы… — тут Наташа плотно сжала губы, потом добавила: — Впрочем, тебе лучше этого не знать. Ты все равно меня уже не остановишь. Не вернешь. Даже если ты меня убьешь, — она улыбнулась, и в эту улыбку мгновенно просочилась уже знакомая ядовитая тьма, — у тебя ничего не получится.

— Почему же?

Она улыбнулась шире.

— Потому что ты не сможешь. Кроме того, я не позволю тебе это сделать, не советую и пытаться. Ты можешь только наблюдать. Единственно, что хорошее ты могла бы для меня сделать, это отдать мне то, что у тебя есть — твою ложь, твое притворство, твою хитрость, они у тебя великолепны, настоящие хищники, мне будет очень приятно их изловить. Подумай. Ты даже не представляешь, насколько легче тебе сразу станет жить.

— Не надейся, не получишь!

— Мне жаль тебя, Вита, — произнесла Наташа чужим голосом, полным холодной, умелой издевки. — Ты много поставила и все проиграла. Ты сохранила и продолжаешь сохранять жизнь тому, кого уже боишься и ненавидишь. А скоро, возможно, будет и хуже. У тебя ничего не осталось, а из-за чего?! Из-за паршивых восьми тысяч баксов и дурацкого обещания мертвецу! И не разберешь, где в твоем жертвенном героизме начинается глупость и кончается жадность. Будь Надя сейчас жива — вот она бы посмеялась! Она хорошо умела смеяться над такими вещами. Она даже умела смеяться надо мной.

— Ты — Дорога?

В ее глазах вдруг мелькнуло странное затравленное выражение, но тон голоса не изменился.

— Я — Наталья Петровна Чистова. Я человек. Глупая — как же человек может быть дорoгой. Может, тебе стоит пройти обследование на предмет психической стабильности?

Сейчас она была само воплощение высокомерия и очарования собственной властью, и я прекрасно понимала, что такое может жить только в условиях абсолютной свободы, а потому задумчиво сказала то, что Наташа от меня никак не ждала.

— А действительно, насчет жадности… я ведь еще могу получить свои восемь тысяч, могу получить и больше. Героизм — это сильно сказано, вот уж этим я никогда не болела. И если я что-то и делала не ради денег, то ради Наташи. А тебя я не знаю. Ты мне никто. Только внешность — но тело — это еще не человек. Я сдам тебя Баскакову — и дело с концом, пусть использует тебя на всю катушку, а я мирно отвалю куда-нибудь подальше и начну восстанавливать свою жизнь. Мертвецы мертвецами, но я-то живая.

За несколько секунд она изменилась много раз. Я увидела ужас, боль, ненависть, тупое непонимание, откровенную безадресную злобу. После этого Наташа попыталась направить меня на путь истинный физическим способом, то есть, грубо говоря, попросту побить. Я, естественно, не одобряю христианских методов ведения боя, то есть не подставляю другую щеку, а посему получилась свалка. Я не собираюсь ее описывать, женские драки достаточно однообразны и некрасивы — посмотри, как во дворе дерутся кошки, это то же самое. В результате мы разукрасились легкими синяками и царапинами в различных местах, в основном, на лице, кроме того, Наташа чуть ли ни до кости вонзила мне в плечо свои длинные преострые ногти, а я разбила ей губу. Вскоре драка сама собой сошла на нет, и позже, когда мы занимались взаимным лечением, Наташа с ужасом сказала:

— Витка, уезжай. Ты же видишь, что творится. Я же уже буйнопомешанной становлюсь.

— Извини, не могу. И не проси.

— Но почему?

Я показала ей язык.

— Ты все еще должна мне четыре тысячи семьсот долларов.

— Я достану, — Наташа запнулась, потом рассмеялась. — Как ты еще можешь шутить?! Вечный оптимист.

— Я оптимистичный пессимист. Потому до сих пор и не свихнулась. Давай немедленно наберем холодного пива и пойдем на море.

Она с радостью согласилась, но вышли мы отнюдь не немедленно, потому что во время поспешных сборов Наташе, на беду, попалось на глаза зеркало, и у нее снова начался приступ нарциссизма — на этот раз безутешное оханье и аханье над своей подпорченной безупречной внешностью. Утащить ее из дома мне стоило большого труда.

На море Наташа пришла в себя мгновенно. Вообще, море — это, пожалуй, единственное место, где она всегда остается собой, поэтому я стараюсь почаще с ней туда ходить. Я не знаю, почему оно так на нее действует. Потому ли, что, как она говорила когда-то, у моря есть душа, и есть сила, и есть любовь — и все это настоящее, без всякой фальши — то, чего сейчас так не хватает ей самой. А может, еще потому, Слава, что море напоминает ей о тебе.

Два дня назад, Слава, я все же переехала в другую квартиру. Она недалеко от Наташиного дома, но все-таки мне кажется, что в те часы, которые я провожу в ней, я живу на другом краю Вселенной. Я не буду объяснять тебе причины, по которым я это сделала. Я могу сказать только одно — я не железная, и проводить с Наташей круглые сутки я больше не в силах. Я не в силах целый день наблюдать, как передо мной в ее теле проходит множество людей, которых я не знаю (или правильнее будет сказать, их фрагментов?), и иногда мне даже начинает казаться, что там есть и я сама… Я не в силах целый день ощущать эту многоликую опасность, хотя почему-то точно знаю, что Наташа в любом случае никогда не причинит мне крайнего зла (или заставляю себя в это верить?). Трусость? Бегство от собственного бессилия? Пусть так. В любом случае, я уже не могу выносить этого в больших количествах. Я знаю, что Наташа рада моему переезду, рада вся, так же, как и знаю, что без меня ей плохо. Конечно, я все равно хожу к ней и с ней, но это ничего не даст, Слава. Я ей уже не помогу. Если и существует в этом мире