Пробуждение - Роман Смирнов

Сергей просмотрел фамилии. Некоторые — знакомые, ежовские выдвиженцы.

— Что предлагаешь?

— Замена. Постепенная, но неизбежная. Ставить новых людей — не испорченных ежовщиной. Молодых, из периферии.

— Делай. Список замен — мне на утверждение.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

После общей статистики — конкретные дела.

— Отдельно — по военным, — Берия перевернул страницу. — Рассмотрено четыре тысячи двести дел командного состава. Освобождено — тысяча восемьсот семнадцать человек.

— Звания?

— От лейтенантов до комбригов. Тридцать два комбрига, сто сорок семь полковников, остальные — младший и средний комсостав.

Тысяча восемьсот командиров — несколько дивизий. Люди с опытом, с образованием. Люди, которых армия потеряла не в бою, а в кабинетах следователей.

— Как их встречают обратно?

— По-разному, товарищ Сталин. Некоторых — восстанавливают в должностях. Других — понижают, отправляют на второстепенные посты. Есть случаи — когда бывшие коллеги отказываются работать рядом. Боятся.

— Чего боятся?

— Что освобождённые — всё-таки враги. Что их освободили по ошибке. Что завтра снова заберут — и тех, кто рядом, тоже.

Страх. Въевшийся, глубокий. Его нельзя отменить приказом.

— Тухачевский как?

Берия чуть напрягся.

— Маршал Тухачевский восстановлен в должности заместителя наркома обороны. Работает. Но…

— Но?

— Вокруг него — пустота, товарищ Сталин. Люди избегают. Здороваются издалека, не подходят близко. Он — как прокажённый. Спасённый от расстрела, но не принятый обратно.

Сергей понимал. Система выплюнула Тухачевского — а потом была вынуждена принять назад. Но не простила.

— Это пройдёт?

— Со временем — да. Если маршал останется на свободе достаточно долго, если покажет себя в деле. Люди забывают. Но нужно время.

— Сколько?

— Год. Два. Может — больше.

Года у них было мало. Три с половиной — до войны.

Третья часть доклада — специалисты.

— По инженерам и конструкторам, — Берия достал отдельную подборку. — Здесь ситуация лучше. Пересмотрено шестьсот сорок два дела. Освобождено — четыреста девяносто один человек.

— Процент выше, чем в среднем?

— Значительно выше, товарищ Сталин. Дела инженеров — в основном липовые. Сломался станок — вредительство. Не выполнили план — саботаж. Доказательств реальных преступлений — почти нет.

— Куда направлены освобождённые?

— Большинство — обратно на производство. Заводы их ждут, специалистов не хватает. Некоторые — отказываются. Боятся возвращаться туда, где их арестовали.

— Что с ними?

— Направляем в другие места. Новые заводы, другие города. Там — легче начать заново.

— Разумно. Поликарпов докладывал — его людей вернули?

— Троих из четверых, товарищ Сталин. Четвёртый… — Берия замялся.

— Томашевич?

— Да. Расстрелян в марте. До нашего вмешательства.

Молчание.

— Семье помогли?

— Да, товарищ Сталин. Пенсия, квартира. Реабилитация — посмертная.

Посмертная реабилитация. Слова, которые ничего не возвращают.

После доклада — разговор о будущем.

— Лаврентий Павлович, — Сергей откинулся в кресле. — Как думаешь — сколько времени нужно, чтобы разобрать всё?

— Всё — это сколько, товарищ Сталин?

— Все несправедливые приговоры. Всех невинно осуждённых.

Берия снял пенсне, протёр.

— При нынешних темпах — пять-семь лет. При ускоренных — три-четыре. Но это — только пересмотр. Освобождение, восстановление прав, возвращение к жизни — дольше.

— А если — только самые вопиющие случаи? Расстрельные приговоры, длительные сроки?

— Тогда — быстрее. Год-полтора.

Год-полтора. К тридцать девятому можно успеть — освободить тех, кого ещё можно спасти.

— Сосредоточься на этом, — сказал Сергей. — Приоритет — расстрельные дела и сроки свыше десяти лет. Там — самые тяжёлые случаи.

— Сделаем.

— И ещё — отдельный список. Учёные, конструкторы, инженеры. Все, кто сидит по техническим специальностям. Их — в первую очередь.

— Сделаем.

Берия коротко кивнул — и вышел.

Тишина. Цифры на столе. Двадцать три тысячи дел рассмотрено. Девять тысяч — прекращено. Семь тысяч человек — на свободе.

А восемьсот тысяч — всё ещё за колючей проволокой.

Реабилитация начнётся только после смерти Сталина. Через пятнадцать лет. Многие не доживут. Так было. Так должно было быть.

Здесь — началась сейчас. Медленно, со скрипом, против сопротивления системы. Но началась.

Каждый освобождённый — это жизнь. Семья, которая дождалась. Дети, которые увидят отца. Специалист, который вернётся к работе.

Семь тысяч жизней за четыре месяца.

Мало. Ничтожно мало по сравнению с масштабом трагедии.

Но больше, чем ничего.

Вечером — другой посетитель.

Вышинский — прокурор СССР, человек с острым лицом и холодными глазами. Тот самый, который вёл показательные процессы, требовал расстрелов, называл подсудимых «бешеными собаками».

Теперь — председатель комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Ирония истории? Или расчёт — кто лучше знает систему, чем тот, кто был её частью?

— Товарищ Сталин, — Вышинский сел, положил папку на колени. — Докладываю о ходе расследования по делу бывшего наркома Ежова.

— Слушаю.

— Следствие завершено. Собраны показания семидесяти трёх свидетелей, изучены документы, проведены экспертизы. Обвинение готово.

— В чём обвиняется?

— Превышение власти, фальсификация уголовных дел, применение незаконных методов следствия, организация массовых репрессий против невинных граждан. И — попытка вооружённого мятежа двадцать второго июня.

— Расстрельная статья?

— По совокупности — да, товарищ Сталин. Высшая мера.

Сергей помолчал.

— Нет.

Вышинский поднял брови.

— Простите, товарищ Сталин?

— Не расстрел. Заключение. Двадцать пять лет.

— Но… товарищ Сталин, по закону…

— По закону — суд определяет меру наказания. Я говорю о рекомендации. Передайте суду — расстрел нецелесообразен.

Вышинский смотрел на него — непонимающе, почти испуганно.

— Могу я узнать причину, товарищ Сталин?

— Можешь. Расстрел — это точка. Конец истории. А мне нужно, чтобы история продолжалась. Чтобы Ежов сидел в лагере — том самом, куда отправлял других. Чтобы каждый день вспоминал, что он делал. Чтобы знал — возмездие бывает не только смертью.

Он помолчал.

— И ещё — чтобы другие видели. Видели, что палач получил то же, что давал жертвам. Это — урок. Важный урок.

Вышинский медленно кивнул.

— Понимаю, товарищ Сталин. Передам.

После ухода Вышинского — тишина.

Сергей стоял у окна, смотрел на вечернюю Москву. Огни, движение, жизнь.

Ежов будет жить. В лагере, в бараке, среди тех, кого сам туда отправил. Каждый день — напоминание о содеянном.

Достаточное ли наказание? Для тысяч погибших, для сотен тысяч искалеченных судеб?

Нет. Никакое наказание не будет достаточным.

Но расстрел — слишком просто. Слишком быстро. Пуля в затылок — и всё кончено. Никаких страданий, никакого осознания.