"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

— К тому же, у вас в вашей сраной норе никакого телефона по-любому нет.

— Витя, чего тебе надо?! Три часа ночи!

— Уже, понял, полпятого, так что не манди. Мы ж сегодня прем на эту идиотскую экскурсию в жопу мира, так что это, можем вместе двинуть, — за обычной Витиной бравадой сквозило что-то, подозрительно похожее на смущение. — Хотя, по ходу, реально рано еще. Ладно, давай, Новый, двину я.

Он резко развернулся и рванул в непроглядный мрак 5-й линии — не напоказ, как обычно с Пухом, а по-настоящему. Если бы Новенький обладал супер-зрением (или хотя бы прибором ночного видения, один из которых тоже был заныкан у Быка в подвале всего в нескольких метрах от места, где Степа сейчас стоял), он увидел бы, что губы у Крюгера дрожат, а кулаки сжаты с такой силой, что ногти впиваются в ладони.

— Стой! Ви… Крюгер, ты чего? — Новенький вспомнил, что по какой-то непонятной причине его друг ненавидел собственное имя и отдельно ненавидел все его сокращения и уменьшительно-ласкательные производные. — Что случилось? Опять Сися и этот, как его, второй?..

Крюгер остановился и, не поворачиваясь, дернул плечом.

— Да срал я на него в три слоя, понял. И не таких ушатывал, — он все-таки повернулся и продолжил на тон выше. — У меня там, понял, семейные дела. А тебе не насрать вообще?! Хули ты доебался?

Он вдруг взорвался бешенством: оскаленные зубы, дико сверкающие за стеклами очков белки глаз…

У тебя хотя бы есть семья, подумал Степа. Вслух он сказал:

— Да нет, ты прав. Не буду лезть не в свои дела. Заходи, я не спал всё равно.

— Не пизди, — проницательно заметил Крюгер, чья ярость испарилась с такой же скоростью, с какой только что вырвалась наружу. — Но ладно, что с тобой делать, зайду. Чай есть? Я, понял, позавтракать не успел, дела были, а мне еще с тобой тут два часа отмораживаться.

— Найдем, — ответил Новенький. Чай у них с бабушкой, действительно, каким-то чудом был. — Слушай, ты аккуратнее, а то там…

Металлический лязг и вопль Крюгера слились в единую симфонию.

— Блять, Новый! У тебя что, капкан там?! С-с-сука…

Витя шипел и корчился от боли, одновременно хватаясь за одну ногу и пытаясь второй пнуть железку, на которую он напоролся на пороге. Степа испугался, что вся эта чехарда разбудит бабушку, метнулся в комнату, схватил с табуретки коробок и зажег спичку — Баба Галя спала. Вместо облегчения Новенький вдруг испытал горечь, но долго предаваться ей времени не было — надо было успокаивать ревущего на всю улицу друга.

— Ну прости! Вить, прости! Не ори! Это старая кочерга, она тут давно валяется, я всё забываю выкинуть, а бабушка не выходит из дома, поэтому…

— Да заткнись ты уже!.. Блять, больно-то как! Какая, в сраку, кочерга?! У вас что тут, печь? И прялка с этим, как его, коромыслом?

— Да какое коромысло, просто…

— У меня, по ходу, кровь течет.

— Дай посмотрю.

Степа зажег новую спичку и наклонился, чтобы лучше видеть. Крюгер закатил штанину своих грязно-зеленого цвета брюк и продемонстрировал свежую и довольно глубокую царапину на щиколотке. Новенький присвистнул.

— Вить, ну я ж не знал, что ты так со всей дури…

— Слушай, Новый, завязывай причитать, — настроение Крюгера снова сменилось на противоположное. — Поцарапался сле́гона, а ты воешь как баба. Настоящему ниндзя всё похуй!

Он резко выпрямился и рванул закатанную ранее штанину вниз.

Спичка погасла.

В темноте на землю упала крохотная капелька Витиной крови.

22

Набережная Дона этим утром была непривычно многолюдной: стайки школьников, собирающихся на экскурсию; родители, пришедшие провожать некоторых из них; стоящие в отдалении учителя. Пахло рекой, землей и соляркой; было по-прежнему непривычно жарко — как в раскаленном южном июле, а не в умиротворенном сентябре. Учителя пожимали плечами — мол, бабье лето. Смысла этого выражения Крюгер не понимал и всегда бесился, когда его слышал.

(А вот мама Крюгера это выражение прекрасно понимала.)

— Вот говно!

Новенький, мало что соображавший после почти бессонной ночи, разглядывал последствия столкновения Крюгера с кочергой. Витя яростно чесал рану, окропляя кровью свой заношенный кроссовок.

— Сраное говно, — повторно прошипел Крюгер. — Там, по ходу, грязь или ржавчина была, понял. Разбросали свои грабли ебучие!..

— Витя, в стотысячный раз — извини! Я должен был тебя предупредить, просто, ну, испугался… — начал было Степа и быстро осекся; ему надоело извиняться.

Они стояли в тени гостиницы «Якорь» — здания, исполненного в стилистике «безумный позднесоветский конструктивизм». На якорь сооружение было похоже мало — скорее, на три перевернутых зиккурата, поставленных друг на друга. В гостинице много лет никто не жил, зато располагались разные мутноватые учреждения вроде турфирм (кому взбредет в голову переться за путевкой на набережную?) и адвокатских контор (тем более). На первом этаже «Якоря» находился боулинг-холл, который так и назывался — «Боулинг-холл», излюбленное место ночного движа соратников Фармацевта. По-трезвому никто из них никогда в боулинг не играл.

— С добрым утром, — хмуро сказал подошедший Пух. Этой ночью он тоже почти не спал: родительские препирательства о судьбах России затянулись далеко за полночь; профессор Худородов при этом почти всё время молчал, а мама разговаривала таким громким (и противным, с неудовольствием признал Пух) голосом, что он до сих пор звенел у Аркаши в ушах. — А что с ногой?

Крюгер молча отмахнулся, не переставая чесаться.

Донесся рев «девятки» — даже с глушителем машина издавала характерный дребезжащий звук. Все обернулись. Похожий на зубило автомобиль темно-серого цвета (так на заводе ВАЗ представляли себе мокрый асфальт) по-жигански, с визгом тормозов припарковался у бордюра, после чего с пассажирского сиденья выбрался недовольный и смущенный Шаман. Он кивнул водителю, угадывающемуся за дымчатыми стеклами, и зашагал к друзьям. Всё это время из недр «девятки» оглушительно ревела песня Мистера Малого «Буду погибать молодым», необъяснимо популярная этой осенью среди бандитов и тех, кто себя таковыми считал. (Это были абсолютно разные, зачастую противоположные общности людей.)

— Репино! Ольгино! Стаф разводи, фирма не бомби! — орал из динамиков ломкий молодой голос. — Узи маузер! Буду погибать молодым! Буду погибать молодым!

«Девятка» рванула с места, развернулась через две сплошные и унеслась по направлению к Центральному рынку.

— Ненавижу эту песню, — выдохнул Новенький.

— Это потому, что ты лох, — объяснил Крюгер, прекратил чесаться и помахал Шаману окровавленной ладонью. — Че-как, братуха?

Шаман неопределенно пожал плечами, не встречаясь ни с кем