Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

луны[227] искрилось глубокое сонное море, мерно омывающее пенной волной берега Одессы. Символом корабельной надежды, преодоления водной стихии и победы над ней возвышался над морем белый Воронцовский маяк. Одесский залив уже спал. Карантинная гавань замерла до утра. Двое влюбленных стояли перед морем, чувствуя на губах соленый морской ветер, а на глазах – слезы близкого счастья. Только они, море и небеса – высокие и бездонные.

Но пепельная луна, с высоты своего положения равнодушно взиравшая на дольний мир, видела иную картину. Грешную землю. Позади онемевших счастливцев, не ведающих, что миг счастья способен обернуться скорбью многих лет, пролегала в глубь парка длинная Аллея воинской славы. Желтоватый фонарный свет падал на плиты с именами погибших воинов и названиями городов-героев. «Ничего не ново подо мной, – рассуждало небесное светило, – и ничто не вечно. Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было. Не зря же столько веков подряд любимой рифмой слову „кровь“ становится „любовь“. Чего хочет человек, то и получает…»

А справа, в глубине парка, полыхал огнями стадион «Черноморец», на котором завтра одесская команда, занимавшая пятое место в чемпионате, встречалась в домашнем матче с идущим на третьем месте харьковским «Металлистом». Ожидалось, что на матч соберется много ультрас двух клубов, поддержавших Евромайдан. Напротив стадиона историческим реликтом высилась Александровская колонна, посвященная визиту в 1875 году императора Александра II в Одессу. В этом городе все так парадоксально сосуществует.

Влюбленные шагнули вниз по уходящей вправо, в сторону парка Паустовского, асфальтовой дорожке, направляясь к берегу моря. Вода еще была холодной, градусов шестнадцать, но не для жаждущей жизни страстной молодости. Они то забегали в море по щиколотку, то выбегали на песок, выводили на нем таинственные письмена и фигуры. И говорили, философствовали и волновали друг друга спорами о будущем города, страны, собственном будущем. Первокурсница филфака увлеченно рассказывала о влюбленной в Чехова Оленьке Васильевой, познакомившейся в свои шестнадцать лет с писателем в Ницце, а позже в напрасной сердечной надежде пригласившей его в Одессу под благовидным предлогом помощи литератору. Каким образом? А за счет продажи унаследованной ею усадьбы с вишневым садом. Так великому русскому драматургу явилась идея его последней ялтинской пьесы «Вишневый сад», а Оленька Васильева стала прототипом Ани Раневской. Илья излагал основы гештальт-терапии, перемежая размышления сатирическими зарисовками из собственного невеселого опыта работы медбратом в Одесской психиатрической больнице на Слободке. История карательной психиатрии Одессы сменилась дискуссией о маринистике, в чем сильнее оказался студент отделения психологии Одесского университета, а затем спорами о философии Хайдеггера, в которых викторию одержала студентка филфака, читавшая немецкую феноменологию в оригинале.

Увлеченные друг другом и разговорами, они незаметно для себя добрели до пляжа «Дельфин», откуда можно было запросто подняться к Шампанскому переулку. Но Илья с таинственным видом сообщил, что подготовил сюрприз, и предложил дойти за пару минут до заброшенной спасательной станции – бетонной четырехэтажной коробки на самом берегу моря. Сюрприз? Да вы романтик! Они перебрались через покосившийся забор, поднялись по скрипучим металлическим ступеням внешней эвакуационной лестницы и наконец оказались на крыше станции. Илья оставил спутницу у бортика, откуда открывался невероятный вид на ночное море и пляж, а сам отбежал к мачте, на которой висели остатки навигационного оборудования. Девушка закрыла глаза, раскрыла объятья дуновениям морского ветра и представила себя героиней Кейт Уинслет, плывущей на «Титанике»… Знала бы она, как порой жизнь бывает кинематографична…

Ярко вспыхнул свет – это загорелись заранее принесенные и настроенные Ильей гирлянды на мачте и вдоль крыши, которая теперь и правда стала походить на палубу корабля. Заиграла музыка – трогательный ноктюрн № 3 Ференца Листа, посвященный великим композитором своей киевской любви Каролине Петровне Витгенштейн. Любви прекрасной и трагической[228]. У одесской прелестницы это было одно из любимейших произведений. Илья подошел к своей спутнице, встал на одно колено и протянул свежую, с крупным бутоном белую розу, до того стоявшую в медицинской колбочке с водой. Девушка взяла цветок из рук возлюбленного, с наслаждением вдохнула легкий аромат с нотками зеленого чая и фруктов и засмеялась:

– Илья, мой доблестный идальго! Вы доставили мне радость!

– О, благороднейшая принцесса и моя госпожа! Более чем что-либо возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя. В красоте ты не имеешь соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у тебя, несравненная Ева![229] Сделай мне счастье, будь моей избранницей и супругой! А я до самой своей смерти буду твоим верным и благородным рыцарем!

Илья открыл белую коробочку, в которой лежало изящное антикварное серебряное колечко с маленькой перламутровой камеей в образе благородного профиля девушки, весьма похожей на избранницу Ильи.

– Ах, милый идальго, встаньте! – повелела девушка, вьющиеся волосы которой освещались мертвенным светом луны, а лицо – теплым светом электрических ламп. – Вы убедили меня своей верностью, страстью и отвагой.

Названная Альдонсой великодушно протянула тонкую кисть, чтобы избранник мог надеть кольцо на безымянный палец. На смуглой коже девичьей руки белый перламутр засиял глубоким магическим светом.

Девушка улыбнулась, мягко привлекла Илью за шею к своим раскрытым губам и дерзко его поцеловала. Они стояли не в силах разомкнуть, разжать, расцепить объятие. Он ощущал ее вздымающуюся молодую грудь, она – бешеный ритм бьющегося сердца. Наконец она схватила его за руку и увлекла за собой:

– Побежали купаться! К камням, там дикий пляж, никто не увидит!

Они с грохотом скатились по ступеням вниз и выбежали на пляж, где их распаленные страстью и нежностью тела ждало седое, видевшее многих таких счастливцев море…

* * *

– На следующий день, утром второго мая, я, накануне получившая водительские права, повезла маму с бабушкой на дачу. Двум независимым, с лидерским характером женщинам хотелось прокатиться с ветерком на собственном комфортном авто, а не трястись два часа в душном автобусе. Дед, директор известного научного института, разбаловал наш женсовет благами цивилизации – квартира, дача, домашняя прислуга, служебная машина с персональным водителем. Но уже четыре года, как любимый дедушка покоился на Втором кладбище, а его дизельный «Мерседес» W210 девяносто восьмого года пылился в гараже. Я села за руль и вскоре с прискорбием осознала, что мама с бабушкой гораздо меньше соскучились по автомобилю, чем по бессловесному и бесправному персональному водителю. Они по полной оттянулись за четыре года безмолвия. Мне пришлось выслушать массу назиданий по поводу безответственного стиля вождения, неразумного превышения скорости, несвоевременности включения поворотников и характера нарушаемых мною, дерзкой девчонкой, правил дорожного движения. И это от людей,