"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

– Да, тоже думаю, что я был Нормой. Ее роль мне подходит больше всего, – подыграл я, прекрасно понимая, что Ян пытался донести до меня. Француз по имени Гаспар? – Узнав, что я Норма, я ведь не сойду с ума? Так. Уточняю на всякий случай.

– Ты сойдешь с ума только в том случае, если отчетливо услышишь ее голос в своей голове. Сейчас же это всего лишь предположения, поэтому не переживай, Норма, все будет хорошо.

– Спасибо, обнадеживает. И если позволите, у меня есть еще один вопрос. Точнее два.

– Задавай.

– Где картина и кисточка?

Профессор встал, подошел к рабочему шкафу и отворил дверцу.

– Когда-нибудь Женя сама придет за сюрреалистичными глазами, и я отдам их ей. Что до кисточки… Скоро я лечу в Египет и верну ее законным владельцам.

– Оу!

– Какой второй вопрос?

– Откуда ваш шрам?

– Я с ним родился. Думаю, это плата за Дебру. За то, что, пока она страдала из-за болезни, я кичился своей красотой. Арсений, не надо на меня так смотреть… ты на самом деле не знаешь Калверта. Он обожал себя: свое лицо, фигуру, манеры, голос… В детстве он боялся Дебру, когда подрос – гордился, что лучше нее. – Профессор в задумчивости провел пальцами по шраму. – Мой тебе совет: относись к людям независимо от того, как они выглядят. Самое важное – душа. Остальное – пыль. В конце концов, не тело перерождается, а то невесомое, чего практически не видно.

– Но с Деброй на Неве было иначе – мы видели ее душу, – возразил я.

– Да, с Деброй, как ты понимаешь, было исключение… Мы столкнулись с ее худшей частью.

– Кстати, интересно. Получается, Дебра разделила свою душу на хорошую и плохую части. Женя родилась с хорошей… но я бы не назвал ее ангелом.

– Ничего удивительного. Даже чистая душа способна покрыться сажей и почернеть. Все в руках самого человека. Только он решает, каким будет. Женя родилась чистейшим человеком, но не смогла остаться им. Реальность не щадит никого.

– Получается, теперь она станет злее? С точки зрения математики, теперь в ней больше зла, чем добра. Баланс нарушен.

– Как бы там ни было, до случившегося на Неве она была чересчур доброй. В ней находилось зло, но в минимальных количествах. Сейчас с ней ничего плохого не случится. Она станет сильнее, это да. Перестанет тянуться к людям, слепо доверять им. Будет плевать на мнение окружающих. Ее новое «зло», думаю, будет именно таким.

– А вы? Что станет с вами?

– Я начал стареть, – улыбнулся Ян. – И теперь хочу пожить как обычный смертный человек. В этом есть нечто необыкновенное. Я понял это только сейчас. Когда осознаешь, что жизнь конечна, начинаешь ее ценить.

В тот день я поклялся себе, что никогда не расскажу Жене, кто она такая. Но над словами Яна задумался. Он был прав – еще до всей этой мистической вакханалии я хотел писать биографию Телфордов. Видел в этом смысл жизни – так сильно меня поглотила личность Гарольда. Все перевести в выдумку? Это казалось вполне логичным ходом. Хотя я переживал из-за его предложения «рассказать на страницах всю правду о Жене, но утаить главное». А еще: «Можешь в самом конце романа написать, что я назвал Женю сестрой, но объясни это красивым сюжетным поворотом. Она не придерется». Я считал, что опасно так поступать. Но в итоге решил рискнуть. Уж больно соблазнительной мне показалась идея написать якобы вымышленный роман. Но он не вымышленный. Документальный.

Яну стоит отдать должное – после разговора с ним я стал меньше тревожиться за Женю. А когда вечером этого же дня предложил ей порисовать, заметил, как в ее глазах мелькнула искра радости. Всего на секунду, но она там была. Женя ничего мне не ответила, но я принес ей холст, новую палитру, только что купленные кисточки и ее любимые масляные краски. Дежурить в комнате я перестал. Женя осталась в одиночестве. Думаю, мое отсутствие тоже придало ей уверенности. Может быть, даже подсознательно. Когда я постоянно терся рядом с Женей, она понимала – ей угрожает опасность от собственных рук. Я ушел, а значит – все хорошо.

Мое отсутствие помогло.

На следующий день Женя пригласила меня в комнату, чтобы я оценил ее картину. Когда я шел к ней, заочно знал, что она должна была нарисовать что-то фантастическое – Женя всегда была безумно одаренной личностью, но теперь… многое изменилось. И для нее – в лучшую сторону.

– Так, нарисовала на скорую руку, – смущаясь, сказала Женя.

Она отошла к окну и начала смотреть на улицу. Я же встал перед мольбертом.

Картины редко заставляли меня плакать. Да, многие трогали за живое. Были вещи, влюбляющие в себя до безумия. Такие картины я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но то, что нарисовала Женя…

Эти строки я прочитал еще несколько лет назад в книге Донны Тартт «Щегол». Она писала, что по-настоящему картины любят не за универсальность образов или за то, что на них отражены общечеловеческие ценности. По ее словам – и она права, – настоящие шедевры любят за чувства, которые они вызывают, и за шепот: «Эй, малый. Да-да, ты». И за «Я твой, твой. Я был создан для тебя». Новая картина Жени была из этого редкого десятка.

Она нарисовала рассвет в стиле импрессионизм – как первые лучи солнца пробиваются сквозь открытое окно, касаются тюля, ложатся на пол. Я глядел на холст, и мне казалось, что я нахожусь в картине, ведь чувствовал дуновение ветра, вибрацию редко проезжающих мимо машин (хотя ничего из этого нарисовано, конечно же, не было). Яркая, но в то же время спокойная цветовая палитра, хаотичные, но уверенные мазки. Нельзя передать словами то, что я испытал. Но чувства были такие, будто я лег в мягкую постель после трехнедельного похода по горам.

– Это великолепно, – наконец сказал я.

– Правда? – Женя растерянно повернулась ко мне. Она выглядела все еще болезненно, но легкий