Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

не вслушивался в детали разговора. Я встал и подошёл к окну, всмотрелся в заоконную мартовскую тьму, где где-то там, на летном поле, мне предстояло завтра доказать этим легендам, что я не просто везучий парень с удачной посадкой в прошлом. Что я — свой. Что небо — это не просто работа или временное увлечение. Это часть меня, мой внутренний огонь, то, чем я горю.

Глава 22

Сон показался мне одним мгновением: едва я лёг и закрыл глаза, как уже нужно было просыпаться. Встал, отбросил одеяло, натянул поверх кальсон синий хлопчатобумажный комбинезон летной формы — все движения отработаны до автоматизма, в полутьме, под аккомпанемент сопения и шарканья десятков таких же курсантов. Быстро, без суеты. В прошлой жизни я привык к этому моменту; и здесь я воспринимал ранний подъём как необходимый ритуал, ступеньку к небу.

Через пятнадцать минут мы уже стояли в строю на плацу, под пронизывающим мартовским ветром Волгограда. Раннее утро, серое, промозглое. Фонари еще горели, отбрасывая длинные тени. Командир роты, старлей с кислой миной на лице, пробежал по строю взглядом, пробурчал что-то про дисциплину и бодрость духа. Затем отдал команду:

— На завтрак… Шагом… МАРШ!

В столовой всё прошло обыденно, без изменений: гул голосов, запахом каши, стук ложек о тарелки. Быстро, почти не разговаривая, мы поглощали утренний паек. Чай — горячий, сладкий, почти кипяток — гнал остатки сна. Зато Зотов, сидевший напротив, всё ещё сиял после вчерашних событий.

— Серёга, ну как ты? — Спросил он, проглотив кашу почти не жуя. — Ты ж сегодня с Максимычем летишь! На «спарке»! Готов? Волнуешься?

— Готов, — кивнул я спокойно. — Не волнуюсь.

Степан считал моё нежелание разговаривать и продолжил поглощать пищу молча. Не знаю, о чём он подумал, но с расспросами о предстоящих полётах и о споре инструкторов он больше не лез.

После завтрака нас снова ждало построение. Но теперь уже не у казармы, а у автопарка. Нам предстояло ехать не на автобусах, а на видавших виды грузовиках. «Шишиги», как их называли в народе, с высокими бортами и брезентовыми тентами.

Когда прозвучала команда: «По машинам!» — мы, без лишний разговоров, полезли в кузова. Внутри обстановка тоже была знакомой — холодный металл сидений, запах бензина и папирос.

Двигатель заурчал, выхлопные газы ударили в нос, и колонна тронулась по проселочной дороге, ведущей к аэродрому. Трясло изрядно. Мы молчали, кутаясь в воротники комбинезонов, наблюдая, как серые предрассветные поля сменяются взлётной полосой и силуэтами самолётов на стоянках. Среди курсантов отчётливо чувствовалось лёгкое напряжение. Смесь волнения, сосредоточенности и страха, который у курсантов на первых курсах не исчезал полностью перед вылетом.

Гул двигателей, команды, доносящиеся из динамиков, запах керосина и металла. Мы на месте. Я выглянул наружу и осмотрелся. Инструкторы и техники сновали между самолётами. Наши курсантские Як-18А стояли аккуратными рядами на открытых стоянках, их серебристые фюзеляжи и красные звезды тускло блестели в утреннем свете. Рядом, на отдельной стоянке, виднелись более стройные силуэты МиГов — те самые, на которых летали инструкторы и старшекурсники.

Начались занятия. Построение у самолетов, доклады инструкторам, предварительный осмотр матчасти — «обход по кругу»: шасси, рули, плоскости, стыки. После следовал запуск двигателей. Гул стал заполнять окружающее пространство. Первые пары курсантов и инструкторов рулили к старту. Начались вывозные полёты по программе. Кто-то отрабатывал «змейку», кто-то — «восьмёрки», кто-то — простейший пилотаж: виражи, горки. В небе над аэродромом появился целый ансамбль учебных машин.

Я летел с Максимычем не первым. Сначала была плановая тренировка с моим штатным инструктором, старшим лейтенантом Звягинцевым. Мы отрабатывали точность выдерживания режимов полёта и расчёт на посадку. Стандартная работа, но я выложился по полной, стараясь не допускать ни малейшей ошибки. Звягинцев, обычно скупой на похвалу, после посадки коротко бросил: «Нормально, Громов. Чётко». Для него это было высокой оценкой и этим он мне сильно напоминал Смирнова из Чкаловского аэроклуба.

Время шло. Солнце поднялось выше, разогнав утреннюю хмарь. Полёты продолжались. И вот настал момент, которого ждали, если не все присутствующие, то большая их часть. Я видел, как к одной из «спарок» — УТИ МиГ-15 с бортовым номером «25» — подошли Павел Иванович и его курсант-второкурсник, назначенный на этот полет. Максимыч тронул меня за локоть:

— Ну, Громов, пойдём, понаблюдаем. Скоро и наш черёд настанет.

Мы стояли недалеко от КП, откуда был хорошо виден весь аэродром, особенно то самое место — центр полосы, где находился выкрашенный на бетоне «блин», метка диаметром метров десять с контрастными бело-красными полосами. Задача у спорщиков была одна: коснуться основными колесами шасси точно в его центр.

По радио раздалась команда:

— Двадцать пятый, руление разрешаю. Взлёт по готовности.

— Двадцать пятый, понял. Рулю.

Самолёт плавно покатился по рулёжной дорожке к началу полосы. Мне хорошо был виден характерный силуэт машины с двойной кабиной, воздухозаборником на носу и стреловидным хвостом. На старте самолёт развернулся против ветра и замер. Через несколько секунд гул двигателя перешел в оглушительный рев, из сопла вырвалось пламя и густые клубы дыма. Самолёт сорвался с места, быстро набирая скорость. Пробежав около четырехсот метров, самолёт уверенно оторвался от бетонки и ушёл в небо с набором высоты.

Полёт проходил по стандартной схеме учебного вывозного. Я видел, как самолёт послушно выполняет задание курсанта: виражи, развороты на заданный курс. Все чётко, размеренно. Павел Иванович давал своему подопечному возможность отработать программу по полной, контролируя ситуацию. Потом по радио раздался его спокойный, ровный голос:

— Земля, двадцать пятый. Задание выполнено. Прошу заход на посадку.

— Двадцать пятый, Земля. Заход разрешаю. Курс посадки двести сорок, ветер двести сорок градусов, пять метров в секунду. Полоса свободна.

— Двадцать пятый, понял.

Вот он, ключевой момент. Самолёт лег на посадочный курс. Высота около трёхсот метров, удаление четыре километра. Видно, как он аккуратно выполняет стандартный заход: четвертый разворот, доворот на посадочный курс. Скорость сбавляется, выпущены закрылки и шасси. Это я понял по характерному изменению силуэта машины и звука двигателя. Самолёт стабилизировался на посадочной глиссаде, словно на нитке подвешенный. Идеально выдерживал направление и угол снижения.

— Двадцать пятый, глиссада хорошая, — прозвучал голос руководителя полётов. — Продолжайте снижение.

Все, кто знал о споре капитана и подполковника, замерли. Сам Максимыч стоял рядом, подбоченясь, его взгляд был прикован к приближающемуся самолёту, но уголок губ был приподнят, обозначая едва уловимую улыбку. Я тоже не отрывал глаз и внимательно следил за посадкой.