Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Да не обращай внимания. — говорит Лиза Нарышкина, решив взять нарратив в свои руки. — Я… ну я просто перепила немного и… ну в общем с каким-то Пашкой Мельником поцеловалась, вот.

— Чего⁈

— Ты с Паштетом целовалась⁈

— Да чего вы орете! Всего раз!

— … да тут и одного раза достаточно. — моргает Оксана Терехова. — Он же с Негритянки, ПТУшник и у него своя группировка, ты чего, Нарышкина? Нашла с кем целоваться… и как ты оттуда ушла-то потом…

— А она и не ушла. Я с Женькой ее еле выдернула. — сообщает Инна, складывая руки на груди. — Она там стояла, пьянючая и с Мельником целовалась, а кто-то из его банды ей уже в трусы залез!

— Серьезно⁈

— Инна, ну чего ты преувеличиваешь…

— Я преувеличиваю⁈ Да если бы Женька не сказал, что «атас, менты!», то мы бы потом тебя от мельниковских не отскребли бы! Знаешь, как я испугалась!

— Да кто такой этот Женька⁈ Инн?

— А… ну он в Политехе учится, на третьем курсе, ты его не знаешь…

— Ты теперь с ним крутишь? — спрашивает Оксана.

— Он высокий? — моргает Яна. Инна закатывает глаза.

— Вы чего? — спрашивает она. — При чем тут Женька вообще? Лизка снова с ума сходит со своим Поповичем! Скажите уже ей! Мы даже сюда пришли, потому что она захотела!

— Ну… не факт, что мы тут из-за Виктора Борисовича. — говорит Яна. — Мне и самой интересно на игру посмотреть, правда я бы лучше билеты купила, чем вот так зайцем…

— Зайцем — это если в троллейбусе едешь, разве можно так говорить если на концерт пришел? — задается вопросом Оксана Терехова. — И, кроме того, я тоже сюда пришла не из-за Виктора Борисовича, а ради тети Лили, если они у «Труда» выиграют, то в плей-офф выйдут, а там какие-то ужасные команды из Прибалтики и Ленинграда…

— Вы вообще на чьей стороне? — всплескивает руками Инна. — Эту дурочку чуть не изнасиловали прямо на лестничной клетке!

— Ну… не изнасиловали же. — говорит Оксана. — Ты же с ней была.

— Точно. — кивает Яна Баринова. — Как иначе. Если Инна со мной будет — сразу спокойней на душе как-то, она меня не бросит. Так что — ты получается в этого Женьку влюбилась?

— Да чего вы ко мне с этим Женькой прицепились⁈

— А он высокий? А волосы какие? И глаза? — Оксана скидывает с себя бежевую «дутую» курточку и повязывает на плечо красную повязку с надписью «дружинник». Скептически смотрит на нее сверху вниз. — По-моему сразу видно, что мы школьницы, а?

— Это только по тебе видно что ты школьница. — парирует Лиза Нарышкина. — Ты на Инну посмотри, она и высокая и бедра у нее и вообще… как взрослая женщина уже. Ее за двадцатилетнюю вполне можно принять… если в лицо не смотреть.

— Если бы я была Паштетом, я бы к Инне обязательно приставать стала… — задумчиво произнесла Яна себе под нос. Поймала возмущенный взгляд Лизы и торопливо подняла руки. — Нет, нет, ты тоже красивая, просто Инна уже совсем как… ну как гитара, вот!

— Кто бы говорил, Барыня, наела себе…

Куртки — Иннину с разодранным боком, Оксанину бежевую «дутую», Янину и свою — Лиза свалила в кучу в дальнем углу, за вёдрами, и сверху, для верности, прикрыла сверху несколькими полотенцами, так что со стороны и не разобрать было, лежит там что или просто навален обычный хлам, — а потом, оглядев девочек последний раз, как оглядывает командир строй перед смотром, кивнула, толкнула дверь и первой шагнула в коридор, и удивительное дело: те же самые казённые синие стены, те же лампы, тот же запах хлорки и горохового супа.

Но теперь Лиза шла по коридору уже не крадучись, не прижимаясь к стенке, а напротив — посередине, неторопливо, заложив руки за спину, с тем скучающе-озабоченным выражением лица, какое бывает у людей, исполняющих надоевшую общественную нагрузку, потому что давно замечено, что человека с повязкой на рукаве никто не останавливает и ни о чем не спрашивает, — повязка эта обладает свойством делать своего носителя как бы невидимым, растворять его в общей служебной суете, и чем нелепее и моложе он сам, тем надежнее прикрывает его этот клочок кумача, словно не девчонки идут по коридору, прогуливая, привирая и обмирая от собственной наглости, а четыре строгих блюстительницы порядка вышли в обход. И коридор, будто почуяв эту перемену, повел себя иначе: повороты его пошли реже, потолок поднялся, синяя краска на стенах уступила место чему-то посветлее, под ногами вместо бетона зачастил истертый, в шашечку, линолеум, — а главное, тот далекий гул, что в глубине был чуть слышен, как море в раковине, теперь рос с каждым шагом, наливался, дробился на отдельные голоса, на свистки, на хлопки, на чей-то срывающийся, простуженный рев в мегафон, и было в этом нарастании что-то такое неудержимо праздничное, что даже Яна, которая до самой последней минуты собиралась еще раз сказать, что лучше бы все-таки купили билеты, ничего уже не сказала, а только прибавила шагу.

— Наши против Новосибирских! — повысила голос Лиза, перекрикивая гул трибун, доносящийся отовсюду и нарастающий с каждым шагом по коридору. — Виктор Борисович им всем покажет!

— Злые языки говорят, что всем и показывает. И не по одному разу. — хмыкает Инна, ускоряя шаг.

— Инна, ну хватит. Лиза же сказала, что она по нему больше ее сохнет. И вообще, давайте игру смотреть! — догоняет их Яна Баринова.

— Точно. — кивает Лиза и толкает Инну в плечо. — Хватит на меня бочку катить, а то это уже контейнерная перевозка называется. — она поднимает палец. — Этим трансагентство занимается. — цитирует она почтальона Печкина, заворачивает за угол и едва не сталкивается с кем-то, стоящим тут же.

Запах свежей краски ударяет в нос, она отступает на шаг и видит стоящего перед ней парня в спецовке, который стоит у наполовину выкрашенной трубы, держа в руках кисть. У его ног — открытая банка