Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Нет. Я… я потом тебе принесу. Попрошу кого-нибудь, чтобы…

– Кай… Пожалуйста, дай мне его сейчас. Ладно?

Помедлив, она кивнула с несчастным видом:

– Угу.

Встала, отошла к стене куда-то за пределы его видимости и вернулась, неся в руках круглое зеркало в резной деревянной раме. В другое время он бы залюбовался этой рамой, но сейчас Гану было не до того. В груди ледяным цветком распустилось дурное предчувствие.

Она поставила зеркало ему на грудь, придерживая под нужным углом, но Ган несколько мгновений помедлил, прежде чем взглянуть на отражение.

– Вот как, – сказал он, помолчав.

– Они сделали, что могли. – Кая заговорила торопливо, и зеркало в ее руках задрожало. – Воспаление еще спадет… ну и глаз придет в норму… Швы снимут. Когда все заживет, станет лучше.

Север не тронул глаза, но глубокие линии будущих шрамов расчертили обе щеки. «N» на левой щеке воспалилось, и по скуле расползался темный кровоподтек. «B» на правой было вырезано грубее, и буква получилась кривой. Судя по швам, в паре мест щека была прорезана насквозь. Ган вспомнил, как на мгновение выплыл из кошмара от резкой чудовищной боли – и как новый удар снова погрузил его в темноту.

Кая сказала, что Север ушел. Ган отлично знал: они никогда не встретятся снова, если дядя сам не захочет быть найденным.

Но ему никуда больше не деться от Севера. Никогда. Каждый раз, глядя в зеркало, замечая отражение в воде, он будет вспоминать его.

Белок левого глаза залило кровью – наверно, поэтому Ган не сразу начал видеть четко. Он представил Севера, трудящегося над его лицом с ножом, и содрогнулся.

NB. NB. Nota bene.

«Обрати внимание».

Север пощадил его, сохранил жизнь… но сам наверняка счел бы такое унижение хуже смерти. Он что – отомстил за маску, под которую Гану так и не довелось заглянуть? Поддался сантиментам?

На что именно он призывал обратить внимание – на его ненависть или его великодушие?

– Дьявол! – крикнул Ган, дернувшись.

Зеркало выпало из рук у Каи и соскользнуло на пол. Стекло разлетелось по полу; старинная деревянная рама развалилась.

Некоторое время они оба молчали.

– Что значат эти буквы? – тихо спросила Кая.

Теперь он внимательнее посмотрел на нее, и снова заметил – она отводит взгляд. Теперь ясно почему.

Теплая волна, окутавшая его тело, схлынула. Ему вдруг стало очень холодно, как будто сквозняком потянуло от приоткрытого окна. Дождь стих, и теперь звучало только редкое «кап».

Пока он доберется до Агано, весна вступит в свои права окончательно. На ветках деревьев набухнут зеленые бутоны почек, вода везде будет казаться чистой и прозрачной. Солнце будет греть – и, наверное, первое, что он сделает по возвращении, – наведается к Гезу. Гезу плевать на то, как выглядит его лицо. Он вспомнит Гана, как вспоминал даже после долгих отлучек. Приветственно заржет, ткнется теплым бархатным носом в ладонь. Надо будет угостить его морковью или яблоком перед тем, как пуститься в долгий путь.

Они будут скакать день, два или три – подальше от Агано, сочувственных взглядов. Девчонок, которые когда-то влюблялись в него, и мужчин – некоторые наверняка тайно позлорадствуют.

Если бы Север испещрил его лицо шрамами без разбора, покалечил в бою! Любой видел бы, что он мужчина, боец, пострадавший, но выживший в схватке. Шрамы почетны – но эти шрамы были клеймом.

Север сыграл с ним отличную шутку.

Но они с Гезом будут мчаться вперед, сколько позволит дорога. Рано или поздно ветер и скорость вернут ему утраченное равновесие, и тогда он вернется домой. Или, может, не вернется. Кто знает, куда приведет его путь? Может, он найдет себе новое место – место, где никто не будет его знать… и не оскорбит сочувствием или презрением.

Ган знал: он сумеет завоевать это новое место. Сумеет создать себя заново. Себя нового. Пожалуй, более угрюмого и спокойного, менее улыбчивого, более саркастичного. Он сочинит легенду – и со временем, быть может, поверит в нее сам. Это будет не так и сложно – уж точно проще, чем вернуться к прошлому, выстроенному совсем для другого себя.

– Ган.

Он перевел взгляд обратно на Каю и увидел, что ее нижняя губа дрожит.

– Не расстраивайся, – сказал он по возможности мягко. – Я тебя понимаю.

Она моргнула:

– Что?..

Ган заговорил быстрее, отведя взгляд. Он знал, что ему предстояло; знал, что она вскоре сказала бы ему, и не хотел ждать.

Север. Если бы был хоть малейший шанс догнать его, Ган пустился бы в путь, несмотря на незажившие раны и слабость, сковавшую тело.

– Все нормально, я понимаю, что смотреть на это – то еще удовольствие. – Он совладал с собой, и голос звучал спокойно, почти скучающе.

Кая смотрела на него не мигая, и ее глаза распахивались все шире.

– Спасибо, что была рядом. Но я справлюсь. Тебе необязательно продолжать…

И тогда она вдруг взорвалась – метнулась к нему тонкая рука и с силой вонзилась в подушку рядом с лицом, вызвав новую мощную вспышку боли.

– Как ты можешь! Как ты… – Она называла его самыми страшными словами и молотила подушку, а потом разрыдалась.

– Какие слова ты выучила без меня, моя леди.

Она яростно сверкнула глазами:

– Я боялась, что ты… боялась, каково тебе будет. А ты решил, что я?.. Дурак! – Она выплюнула это детское слово так, как будто именно оно было самым страшным из всех ругательств.

На этот раз он привлек ее к себе, крепко обнял, несмотря на боль. Шея почти сразу стала мокрой от слез, и она уткнулась в него лицом, содрогаясь от всхлипываний.

– Ничего, – прошептал он, сам не зная, что говорит. – Ничего. Ничего. – Больше он не думал о себе, во всяком случае пока что. Она была с ним, несмотря ни на что. Кая была с ним.

Ган видел ее плачущей впервые и не знал, что делать. Поэтому просто прижимал ее к себе, гладя по волосам, и бормотал бессмысленные ласковые слова, пока она не затихла. Тогда он поцеловал ее. Это оказалось очень больно.

Эпилог

Глава 36. Кая

Весна стала наконец настоящей весной в тот день, когда они покинули Красный город. Повсюду в городе зацвели тополя, и пыльца легко парила в воздухе. На каждом пятачке зелени собрались одуванчики, и их желтые головки были похожи на крохотных птенцов в высокой траве.

Небо было синим, необыкновенно чистым, но в воздухе уже пахло предчувствием весенних гроз. Все еще опасных, как любая гроза,