Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Я отрицательно покачал головой: Малыш, как-никак, был мне другом.

– Ладно. Главное – Взморник… вот с ней будут трудности. По-моему, ты, Бивень, этого пока не понимаешь, но уж поверь на слово: будут.

Мне захотелось сказать, что до его появления трудностей с ней не было никаких – наоборот, она всячески мне помогала, однако я вовремя сообразил, какой простор открою его остроумию, и прикусил язык.

– Ну да, ну да, подмога и поддержка, – закивал Крайт и вновь осклабился, выставив наружу откидные клыки. – Не дергайся, мыслей я не читаю. У тебя на лице все написано.

– Если и так, там написана чистая правда, – отрезал я. – Как добраться до Пахароку?

– Я, сам видишь, кое-что знаю о человеческих обычаях. Но ты, будучи человеком, не только знаешь, но и понимаешь их. По-моему.

– Случается, – кивнул я.

– Случается! Чудесно! Говорил ли я, Бивень, как ты мне нравишься?

– Говорил, – вновь кивнув, подтвердил я, – но чересчур часто, чтоб это оказалось правдой.

– И тем не менее! Видишь ли, в чем штука: с тобой не понять, когда ты врешь, а когда – нет. В большинстве своем вы врете постоянно, как та же Взморник. Немногие – по пальцам пересчитать – честны почти во всем. Похоже, этот Шелк, о котором ты так любишь поговорить, как раз из них. И первые, и вторые откровенно скучны, а вот ты – дело другое. Раз за разом гадать заставляешь…

Я спросил, как в этом смысле обстоят дела с ним самим, хотя ответ знал заранее.

– Точно так же, как и с тобой. Вот еще причина для симпатии. Ну а теперь серьезно: поразмысли насчет своей женщины обязательно, да не на мой – на свой манер поразмысли. Она – существо человеческое, в точности как ты сам. Не вздумай, отыскав простейший ответ, выкинуть дело из головы.

– Да, с подобным подходом у меня перебор.

– Рад, что ты это понимаешь.

Я присел на планширь.

– Ну чего, чего, каких слов ты от меня добиваешься? Что мне нужен твой совет?

– Вряд ли он тебе вправду нужен. Просто, сдается мне, ты не подумал как следует, в каком положении она окажется, оставленная одна в Пахароку.

– С ней Малыш останется. Если что, защитит…

– Да-да, вот тебе и вольная жизнь в лесах! Ты, помнится, спрашивал, как туда добраться? Вверх по реке, на первой развилке вправо, на второй влево. Знаю, на карте у тебя начерчено по-другому, однако сюда я возвращался, следуя вдоль рек. Вот так-то… ну и долгим же, кстати, вышел полет!

– Думаешь, они позволят нам, всем троим – причем все мы якобы из Нового Вирона – занять три места в шлюпке?

Крайт кивнул.

– Я же говорю: шлюпка заполнена едва ли до половины, а в полет они хотят отправиться до зимы. После того как погода испортится, ждать еще кого-либо уже без толку, да и собравшиеся возмущаются… Затянут с ожиданием – больше потеряют, чем выиграют.

Пришла Вечерня. На сей раз я заметил, как она влезла ко мне в окно. Настанет у нас снова мир (если, конечно, настанет), надо будет выставить в саду еще одного караульного. Или забрать окна решетками. Решетки – оно, пожалуй, надежнее, проще, но… до сих пор не могу забыть отвращения к решеткам на окнах моей обители при мантейоне.

Я сообщил ей, что времени у нас еще не один час и мне не помешало бы хоть немного поспать перед выходом. Вечерня, пожаловавшись, что ей тоже хотелось бы поспать, да прочие жены не дают, полюбопытствовала, кто разбудит нас, когда придет время, и я заверил ее: проснусь, дескать, сам.

И вот проснулся. Вскоре отправимся. Разбужу Вечерню, дам ей приготовленную загодя записку – чистый листок бумаги, свернутый и скрепленный печатью. С этой запиской Вечерня, покинув спальню через окно, подойдет к охраннику у дверей в спальню и потребует впустить ее. Охранник, конечно, откажет. Тогда я, сделав вид, будто разбужен их голосами, отворю дверь, взгляну на записку, оденусь и уйду вместе с Вечерней, а главный садовник встретит нас у нижних ворот.

Всего-навсего написав эти слова, я невольно вспомнил о садике при своем мантейоне, на родине. Мы, мелюзга, звали его садом патеры Щуки, а после, глазом моргнуть не успев, нарекли садом патеры Шелка, а после – опять же, глазом не успели моргнуть – глядь, мы уже взрослые, садик в руинах (однако какое-то время я все равно сидел там, как прежде), а от того клочка земли, где некий безымянный авгур в далекой древности разбил сад, нас отделяет целая сотня тысяч (а хочешь, подставь сюда любое иное столь же несуразное число) лиг!

– Думаешь, человеку в твоем возрасте удастся отыскать еще одну такую же молодую девчонку, как она? – полюбопытствовал Крайт.

Ну да, разумеется, теперь-то я понимал: ему хочется взять ее с собой, на борт шлюпки.

– Или такую же красивую?

На это я, изображая изысканную учтивость, ответил, что девушек столь же прекрасных, как Взморник, нет и быть не может…

И ничуть не ошибся.

Вечерня настолько же молода – не удивлюсь, если Взморник на год-другой старше. Крапива – та сроду не отличалась ни красотой, ни даже миловидностью, но стоило ей улыбнуться, сердце мое таяло, точно воск в лучах солнца, и вновь растает, если сегодня ночью мне удастся увидеть ее улыбку.

В дорогу нужно взять иглострел, причем не разоружая тех, кому предстоит биться с врагом.

Сдаться мы не можем. Я не могу. Этим людям удалось привести меня сюда лишь потому, что я не смог бросить слепого Свина, отчего и лишился каких-либо шансов на успех. Да, ты можешь возразить: я, дескать, им ничего не должен, и сам я с этим до определенной степени соглашусь, но… Одно дело – сказать «я ничего им не должен», но объявить, что они заслуживают разорения, поругания и порабощения, – дело совершенно, совершенно другое.

Все это время я старался заменить им Шелка. Думал о Шелке день и ночь: как поступил бы он? Что он сказал бы в сложившемся положении? Из каких принципов исходил бы, принимая решение? Однако ответ на каждый из подобных вопросов существует всего один: он поступил бы честно, по совести – и, вне всякого сомнения, даже против собственных интересов. Так надлежит поступать и мне.

Сделаю вот что: постараюсь жить так, как старался жить Шелк. В конце концов, он-то успеха добился!

Не в силах усидеть на месте, расхаживал я из угла в угол этой