Полное посмертное издание. Компиляция. Книги 1-28 - Вадим Владимирович Денисов

Тонкие пальцы минута за минутой неторопливо пролистывали страницы, остановившись на первой закладке с загнутым уголком.

— О, мистика и ужасы! Надеюсь, главный герой не твоя копия? Двоих не выдержу.

Я посмотрел на синеющее небо. Уже маловато света для писанины, скоро начнёт темнеть. Ну, так какого чёрта? Пусть почитает, оценит свежим взглядом, глядишь, вынесу что-нибудь конструктивное.

— Ладно, знакомься, — милостиво разрешил я.

Она устроилась на скамье напротив, скрестив ноги, и начала читать черновой текст вслух, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

«…Страшно! В ущелье Веселого Духа, где некогда звучали нервные смешки не теряющих надежды старателей, сейчас царила мёртвая тишина»…

— «Нервные смешки»? Серьёзно, Макс? Это же не смешки, а истерика. Золотоискатели — народ грубый. Они бы скорее матерились, чем хихикали.

— Поэтическая вольность, Екатерина Матвеевна, — ответствовал я. — Не всем же писать про мат и грязные сапоги.

— Макс, ты пишешь для барышень? Тогда добавь в текст вампира! Или оборотня. Сейчас это модно.

— Это всегда модно, — поправил я.

Хмыкнув, она продолжила, подчеркивая каждую метафору едким смешком.

«…Люди отсюда ушли, унося с собой отчаяние и нервное истощение. Горный ручей, когда-то полный жизни, струился медленно, словно ощущая гнетущую атмосферу и пустоту вокруг. На берегу, среди мрачных деревьев, лежал разбитый ударом о камни промывочный лоток, обросший густым синим мхом…»

Селезнёва не выдержала:

— «Мрачные деревья»… Ну-ну. Макс, ты хоть раз видел мрачное дерево? Вот эта олива — она мрачная или развесёлая? Нет, она просто старая! И лоток «обросший мхом» — у тебя в книге тропики? В горах мох как-то поскромней выглядит.

— Не нуди. Может, Весёлый дух его специально таким вырастил, для антуража.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

«…Рядом валялся отполированный водой и песком человеческий череп, — пугающее напоминание о том, что люди искали и находили в этих краях не только золото, но и свою судьбу. Сколько старателей остались здесь навсегда? Могильный крест на пригорке, покосившийся от времени, выглядел особенно зловеще… Облака цеплялись за вершины, нависали низко, словно предвещая беду. Вечернее освещение придавало всему окружающему мистическую жуть; тени деревьев казались длиннее и темнее, а ветер шептал что-то неразборчивое, словно призывал к себе…»

— Зловеще? Покосившийся крест — это грустно, Максим. Это про тоску и oblivion, фатальное забвение. Зловеще — это когда из-под креста торчит бедренная кость. Или… — Она резко наклонилась вперед, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. — Или когда крест вдруг падает и бац! Придавливает героя! А вот череп — это всегда хорошо, читатель такое любит, — со знанием дела добавила она. — Но прекращай шептаться с ветрами!

— Заметано! — согласился я. — В следующей главе обязательно добавлю падающий крест и ещё один черепок, уже кричащий. Жги дальше.

Критика продолжалась. Диалог наш в форме словесной дуэли был построен на контрасте: едкая ирония Екатерины маскировала её скрытый интерес к тексту — я это чувствовал, — а мои сдержанные и, конечно же, блистательные ответы выдавали уважение к начальнице и страсть к творчеству.

«…Одиночка-золотоискатель стоял на крутом берегу, его сердце колотилось в груди, как будто предчувствуя надвигающуюся угрозу… Он, конечно, знал: здесь, в ущелье Веселого Духа, поиски золота могут обернуться поисками самого себя — и не всегда удачными. Но чтобы так… Старатель бросил сломанную лопату в русло, и она с глухим шлепком ушла под воду, оставив его с пустыми руками и в полной растерянности. Взгляд человека метался по горным склонам — они казались ему живыми, готовыми поглотить его в своих недрах… Господи, вот оно! Издалека к нему приближалось нечто таинственное, вода в ручье вдруг начала бурлить кипятком, на поверхности появились маленькие злые волны. Ощущение страха окутывало человека с каждой секундой всё сильнее: он понимал, что это не просто игра воображения! Что-то древнее и ужасное пробуждалось в этих местах, и одиночка оказался заперт между реальностью и чем-то потусторонним»

Селезнёва почесала нас:

— Сердце колотится — это банально, Горнаго. Пусть у него, скажем, ну… — Русалка задумалась, накручивая прядь волос вокруг пальца. — Пусть он почувствует, как земля… холодеет под ногами! Вот прямо холодеет!

— Через сапоги?

— Или услышит, как ветер повторяет его имя.

Я усмехнулся:

— Ветер? Но ты же только что высмеяла «шепчущий ветер».

— Шепчущий — да! — тут же выкрутилась Екатерина свет Матвеевна. — А вот ветер, зовущий тебя по имени — уже страшно! И вот ещё что… «Издалека к нему приближалось нечто таинственное…».

Тут она замолчала, перечитав строку дважды. Потом медленно подняла глаза, и в них отразился неожиданный интерес.

— «Нечто таинственное». И это всё? — уточнила она.

— Пока да, — пожал я плечами. — Думаю, описать феномен в следующей главе.

— Ошибка! — перебила меня Селезнёва. — Тайна должна остаться тайной. Пусть читатель сам гадает — монстр это, призрак, или просто голодный пещерник.

«…Собравшись с силами, он сделал шаг назад, но его ноги словно приросли к земле. Трахома, что это⁈ Ужас охватил одинокого старателя, когда из-за поворота реки показалась тень — нечто огромное и зловещее двигалось прямо по ручью!»

— Что⁈ Горнаго, ты совсем сдурел? Какая такая «трахома»! Ну, ты даёшь… Что ещё за «трахома» в литературном тексте⁈ Что это за деконструкция романтики саспиенса с подменой её низкопробным шансоном?

— Где? — заволновался я, привставая и пытаясь вырвать из её рук драгоценную тетрадь.

— Смотри!

— Блин, действительно… Как-то машинально вышло, я исправлю!

— Да уж постарайся!

Она закрыла и положила на стол тетрадь и откинулась на спинку скамьи.

— Знаешь, что я тебе скажу? В целом, неплохо, коллега. Для начала. Но герою не хватает какой-нибудь слабости. Слабости не хватает, понимаешь? Пусть он, ну, не знаю… например, боится бегущей воды. Или комаров! Или вспоминает умершую жену. Чтоб мы ему сочувствовали, а не зевали, перелистывая страницы.

— Это точно, иную графоманию читать невозможно.

Не обращая внимания на мою скромную ремарку, дипломатическая филологиня азартно продолжила:

— Основные приметы созданной тобой фантастической яви, а если точней — антикоммунальной постап-реальности романа, это сочетание унылого аутдора ради презренных денег с абсурдными импровизациями наивных местечковых легенд, тотальной предсказуемости жизни за периметром поселения с внезапными сбоями механики всего конструкта. Технологическая культура общества в романе находится, как очевидно, в стагнации, зато процветает полевая метафизика. Хорошо подана ветхость и примитивная механистичность предметного окружения, как внешнее проявление начал строительства этого наскоро сколоченного людьми и подкрашенного мистикой мира. И предельная ритуализация человеческого общения с регламентацией поведения