Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Евгений Шварц. Позвонки минувших дней. Дневники. Произведения 40-х — 50-х годов. Письма

От составителей

10 апреля 1946 года Евгений Шварц записывает в дневнике строфы нового стихотворения:

Томит меня ночная тень,

Сверлит меня и точит.

Кончается вчерашний день,

А умереть не хочет.

В чаду бессонницы моей

Я вижу — длинным, длинным

Вы, позвонки прошедших дней,

Хвостом легли змеиным.

Эти «позвонки прошедших дней» составили едва ли не главную книгу в жизни Евгения Львовича Шварца — его дневники, которые в наиболее полном виде стали доступны лишь в настоящем издании. Каждый из трех предыдущих томов составлен из воспоминаний автора об определенном периоде его жизни, писем того же периода и — во втором и третьем томах — произведений, написанных в те же годы. Но вот перед вами, читатель, четвертая книга, в которую вошли сочинения Евгения Шварца, созданные им с 1947 по 1957 год. И часть этого тома — «Дневники» — представляет собой уже не мемуары, а живое, непосредственное отражение советской жизни этих лет. В записях очень много личного: домашние новости, беспокойные мысли о дочери, бесконечная вереница имен — гости по праздникам и заходящие просто «на огонек» друзья, знакомые и совсем не друзья, хроника Союза писателей и анатомические подробности собственно писательской работы. Шварц внимательно вглядывается и скрупулезно заносит в дневник картинки природы — комаровские прогулки по берегу залива и окрестным лесам. Наряду с ними появляются городские жанровые зарисовки: Ленинград оживает после войны, хорошеет, меняется в сравнении с довоенным, и автор подбрасывает столько и таких мелких подробностей быта советского человека, сколько не найдешь ни в одном художественном произведении об этом времени. Понимая значение своих заметок как свидетельства жизни отдельного человека и всего общества, Е. Шварц пишет: «...не пропадут эти житейские, столь обожаемые мною мелочи, которых я до сих пор не переживал и не переживу больше, ...зарубки сделаны, и в любое время я могу воскресить в памяти этот крошечный отрезок жизни». Теперь и мы можем приобщиться к этому отрезку жизни Евгения Львовича Шварца.

Сам автор сначала не часто и даже с удивлением, затем все чаще начинает замечать, как подходит, подкрадывается старость, высылая вперед десанты новых и новых недугов. Если в письмах и разговорах болезни и старость описываются мужественно и с юмором, то в дневниковых записях остается лишь мужество и нежелание поддаваться нездоровью. Шварц никак не хотел смириться ни с возрастом, ни с неизбежным одиночеством больного человека и боролся с ними самым надежным оружием — работой. Записи в дневнике обрываются буквально за несколько дней до смерти, но расшифровать ставший к концу жизни почти нечитаемым почерк автора крайне трудно. Дневник всегда был для Шварца своеобразным полигоном, где писатель пробовал себя и в жанре мемуаров, и в прозе, и в стихах. В рукописи встречаются наброски повестей, сюжеты для новых пьес, кем-то рассказанные истории «из жизни», обрывки интересных разговоров, любопытные замечания (некоторые из них дошли до нас в виде реплик шварцевских персонажей).

В октябре 1956 года Евгений Шварц, друзья и почитатели его таланта отметили шестидесятилетний юбилей писателя, а в январе 1958 года Шварца не стало. Сборник «“Тень” и другие пьесы», вышедший к юбилею, стал единственным прижизненным изданием, но Евгений Львович успел увидеть на сценах ленинградских и московских театров свои последние пьесы: «Два клена», «Повесть о молодых супругах» и «Обыкновенное чудо». После успеха кинофильма «Золушка» в 1947 году к Е. Шварцу стали обращаться как к сценаристу, и по его сценариям были сняты знаменитый «Дон Кихот» Г. Козинцевым и любимый несколькими поколениями детей и взрослых фильм «Марья-искусница» (А. Роу). Много лет спустя «Сказка о потерянном времени» и «Обыкновенное чудо» также нашли свое воплощение на экране, но в этой книге они помещены в своем первозданном виде.

Четырехтомное собрание сочинений Е. Шварца завершено, но многое из литературного наследия писателя еще не опубликовано, и хочется надеяться, что новой встречи с мудрым и веселым волшебником слова не придется ждать долго. Помните, что говорит Санчо Панса в финале шварцевского сценария «Дон Кихота»?

«Сеньор, сеньор, скажите мне хоть словечко на рыцарском языке — и счастливее меня не разыщется человека на всей земле».

Дневники

26 мая 1947

У меня безобразное свойство — удивительная чувствительность к любому отрицательному о моей работе отзыву. В первый момент я пугаюсь, не боли, а от предчувствия, как это все через некоторое время, особенно к вечеру, разболится. Я урод? Или все так же чувствительны в подобных случаях? При этом похвалы я воспринимаю как бы через туман и придаю им куда меньше значения, чем брани... Читал Уэллса и вдруг очень ясно пережил следующее ощущение. Вот в какой-то момент, между двумя этими абзацами он положил ручку или перестал печатать на машинке, потому что его позвали обедать. Что в этой мысли особенного? Ничего. Но меня поразила внезапность и ясность этого ощущения, вынырнувшего совершенно без подготовки. Очевидно, параллельный сознанию, неосознаваемый поток каких-то получувств, полумыслей идет себе. Я читал, как мне казалось, очень внимательно.

Получил приглашение в кукольный театр Шапиро[1] на просмотр программы, которую он сделал из трех своих постановок: «Аленький цветочек», «Дюймовочка» и «Сказка о храбром солдате». На приглашении написано: «Кукольный театр совместно с Домом искусств», поэтому, не разобравшись, я иду в Дом искусств, откуда меня направляют на улицу Некрасова. Иду туда. Иду с тоской, потому что ничего хорошего от этого просмотра не жду. Невозможно втиснуть три трехактных пьесы в одну программу. Действительность превосходит все мои ожидания. Очевидно, глупость иных режиссеров просто невообразима. Он попросту валял: рубил причины, оставлял следствия, крошил, резал. Получилось нечто до такой степени непонятное, что трудно представить себе дурака, ухитряющегося этого не видеть. Что у него делается в голове? Я после просмотра сказал ему, что он новатор. До сих пор одежу пригоняли по ребенку. Он первый придумал — рубить ребенка по одеже. В общем, он решил «Храброго солдата» снять с программы. Дома пробовал писать. Мне надоели сказки. Ужасно хочется не спеша писать что-нибудь точное, без чудес. Устал я за последние дни ужасно. Читаю и думаю. В основном вяло. С Наташей все неладно[2] —