Исповедальная петля - Игорь Патанин

Игорь Патанин

Исповедальная петля

Глава 1

Из бездны памяти

Сознание возвращалось к Михаилу Гроссу медленно. Он будто пытался выплыть из бездонного колодца, где каждый метр давался с неимоверным трудом. Сначала пришли звуки — далекие и искаженные, как эхо в пещере: приглушенные голоса, писк аппаратуры, шорох одежды. Потом запахи — едкий дезинфектант, который въедался в ноздри и оставлял металлический привкус на языке, стерильная чистота больничного белья, слабый аромат цветов где-то в стороне.

И только после этого — боль. Она обрушилась на него, как лавина, сначала тупая и разлитая по всему телу, затем сфокусировавшаяся в висках пульсирующим молотом. Каждый удар сердца отдавался в голове взрывом, и Михаил застонал, сам не узнав собственного голоса — хриплого, чужого, который мог бы принадлежать глубокому старику.

— Михаил Петрович? — Женский голос прорезал туман, в котором плавало его сознание. — Вы меня слышите?

Он попытался открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Когда это наконец удалось, мир предстал перед ним размытым пятном, в котором медленно проступали очертания: белый потолок с длинной трещиной, похожей на молнию, флуоресцентные лампы, заливающие все холодным светом, лицо молодой женщины в белом халате, склонившейся над ним с выражением профессиональной заботы.

Михаил хотел что-то сказать, но горло пересохло, став словно древний пергамент. Вместо слов вырвался только невнятный хрип. Медсестра — он понял, что это медсестра, по бейджику на халате — сразу поднесла к его губам ложечку со льдом.

— Не торопитесь. Маленькими глотками.

Холод растекся по пересохшему рту благословенной прохладой. Михаил жадно втягивал талую воду, чувствуя, как к нему постепенно возвращается способность быть человеком. Язык отлипал от неба, в горле появлялась влага, мышцы лица начинали слушаться.

— Где… — голос звучал как скрежет наждачной бумаги, — где я?

— Центральная клиническая больница. Москва. — Медсестра проверила показания мониторов, мигающих зелеными цифрами. — Вы долго спали, Михаил Петрович. Очень долго.

Больница. Москва. Эти слова должны были что-то значить, но они повисали в воздухе, не находя отклика в памяти. Михаил попытался сосредоточиться, нащупать хоть какую-то зацепку в дымке своих воспоминаний. Последнее, что он помнил ясно… октябрь. Золотая московская осень, шуршание листьев под ногами, запах дыма от костров в парках. Он стоял в своем кабинете в университете, разглядывая карту Норвегии, и планировал что-то важное. Экспедицию. Да, точно — экспедицию.

А дальше — пустота, как будто кто-то взял и вырезал из его жизни несколько месяцев, оставив только рваные края.

В палату вошел мужчина в белом халате — врач средних лет, с умными глазами за очками в тонкой металлической оправе. Лицо его было усталым, со следами хронического недосыпа, которые Михаил узнал бы среди тысячи — такими же были лица его коллег в период сессии или при подготовке к защите диссертаций.

— Я доктор Волков, ваш лечащий врач, — представился он, доставая из кармана небольшой фонарик. — Сейчас проверим рефлексы. Следите за светом, пожалуйста.

Яркий луч заскользил перед глазами Михаила из стороны в сторону, и он послушно проследил за ним, чувствуя, как где-то в глубинах мозга медленно, скрипя, как заржавевшие шестеренки, начинают работать механизмы мышления. Доктор кивнул удовлетворенно и убрал фонарик.

— Хорошо. Рефлексы в норме. Как самочувствие?

— Голова раскалывается, — Михаил попробовал приподняться на локтях, но мышцы не слушались. — И я… я ничего не помню. Кажется, был октябрь, я готовился к поездке. В Норвегию. Но дальше…

Он замолчал, пытаясь пробиться сквозь стену забвения. Там, в глубине, что-то шевелилось — обрывки образов, голоса, ощущения, но все это было похоже на сон, который пытаешься вспомнить после пробуждения: чем больше напрягаешься, тем быстрее ускользают детали.

— Михаил Петрович, — доктор Волков сел на край кровати, и в его голосе послышалась осторожность, — сейчас апрель. Вы пролежали в коме почти шесть месяцев. Вас доставили из Норвегии в критическом состоянии — кома неизвестной этиологии. Мы долго боролись за вашу жизнь.

Шесть месяцев. Почти полгода из его жизни просто исчезли, растворились, как сахар в воде. Михаил ощутил странное головокружение — не физическое, а экзистенциальное, словно под ним разверзлась пропасть времени.

— Что случилось? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — В Норвегии. Что там произошло?

Доктор обменялся взглядом с медсестрой — быстрым, но Михаил успел его заметить. В этом взгляде читалось нечто, заставившее его внутренне напрячься.

— Насколько я знаю, произошел несчастный случай во время экспедиции. Подробности лучше узнать у ваших коллег. Профессор Ковалев регулярно вас навещал, он очень волновался. Думаю, стоит ему позвонить.

Ковалев. Дмитрий Анатольевич. При упоминании этого имени в памяти Михаила всплыл образ: высокий мужчина с седеющей бородой, в которой появилось больше седины после смерти жены три года назад. Добрые глаза, которые умели видеть потенциал в каждом студенте, вечно растрепанные волосы — результат привычки проводить пальцами по голове во время чтения. Его знаменитая привычка теребить очки появилась еще в аспирантуре — так он справлялся с волнением перед защитой диссертации, а потом это стало частью его натуры.

Ковалев был из тех редких научных руководителей, кто становился настоящим наставником. После смерти Марины Сергеевны он погрузился в работу, находя в древних текстах утешение, которого не мог найти в современном мире. Михаил знал — именно поэтому Дмитрий Анатольевич так поддерживал его экспедицию. Он понимал, что наука может быть спасением от боли. Ковалев — заведующий кафедрой истории Средних веков, его научный руководитель, а потом коллега и друг.

— Да, — кивнул Михаил, — позвоните ему, пожалуйста.

Следующие несколько часов прошли в размеренном ритме больничных процедур. Анализы крови, которую брали из вены на руке, покрытой синяками от капельниц. Рентген головы, во время которого он лежал неподвижно, слушая механическое жужжание аппарата. Беседа с неврологом — женщиной лет сорока с проницательным взглядом, которая задавала странные вопросы: помнит ли он свое имя, год рождения, адрес, в каком году была Куликовская битва, кто написал "Войну и мир".

Основные факты его жизни оказались на месте — он по-прежнему был Михаилом Петровичем Гроссом, кандидатом исторических наук, специалистом по средневековой Скандинавии, ему было тридцать четыре года, он жил в московской квартире на Новослободской. Но последние месяцы жизни зияли провалом, воспоминания покрывала пелена, которая окутала все, что происходило с ним после октября.

— Ретроградная амнезия, — объяснила невролог. — Довольно распространенное явление после длительной комы. В большинстве случаев память постепенно восстанавливается, иногда полностью, иногда частично. Не форсируйте события, дайте мозгу время.

Но время… сколько