Три дома напротив соседних два - Роман Николаевич Ким

Роман Ким

Три дома напротив соседних два

Книга выпущена в рамках совместной программы издательства Ad Marginem (Москва) и книжного магазина «Желтый двор» (Санкт-Петербург)

Составление Платон Жуков, Анна Слащёва

Научная редактура, комментарии, послесловие Анна Слащёва

Послесловие Александр Куланов

© Роман Ким, наследники, 2026

© Книжный магазин «Желтый двор», 2026

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

От составителей

Роман Николаевич Ким, урожденный Ким Гирён, был также известен как Мотоно Кинго, Кин Кирю, Сугиура Кинтаро; в рядах агентов контрразведывательного отдела ОГПУ-НКВД он фигурировал под псевдонимом «Мартэн», а его запутанной биографии посвящены отдельные книги.

Роман Ким родился во Владивостоке в конце 1890-х годов в семье корейского националиста, бежавшего в Россию накануне японской оккупации и ставшего там видным деятелем антияпонского подполья. В 1906 году юного Кима отослали в Токио, где он был принят в знатную японскую семью и числился воспитанником элитного колледжа при университете Кэйо. По возвращении на родину Роман Николаевич – почти одновременно – связал свою судьбу с японоведением и службой в органах госбезопасности.

Нам известно, что начиная с 1922 года Ким вел двойную жизнь: преподавал японскую литературу, публиковался в научных журналах и вместе с тем участвовал в сложнейших контрразведывательных операциях «по японской линии», расставляя по Москве ловушки для военных и дипломатов на службе у императора Сёва.

Однако перед вами книга отнюдь не о шпионской романтике.

* * *

Два этих полюса – искреннее восхищение культурой Японии и глубокая личная неприязнь к ее политике, социальному устройству, – породили сложный внутренний конфликт, отношение любви-и-ненависти к японцам: сначала захватчикам, позже – учителям, наставникам, еще позже – классовому врагу. Эта контрапозиция прослеживается во всех текстах Романа Кима.

Настоящую книгу открывает главный литературный успех автора в довоенные годы, очерк «Три дома напротив соседних два» – хроника общественной жизни новой Японии. Здесь Кима интересует инфернальный запал европейски образованных японцев, наконец освободившихся от многовековой конфуцианской тренировки.

Очерк последовательно описывает слом старых устоев и открытие Японии миру, отчаянный духовный поиск японской молодежи, лихорадочную моду и городскую жизнь; ежечасно, как флюгер на ветру, меняющиеся настроения и идеологические ориентиры; политические интриги, скандалы, покушения, забастовки рабочих…

Роману Киму не дает покоя этот «бег сгустившегося времени», в центре которого он видит коммерциализацию литературного процесса. Новомодные писатели становятся чем-то вроде рок-звезд: их гонорары вырастают в сорок раз, их личная жизнь выплескивается одновременно на страницы произведений и газетные полосы.

Увлечение японских литераторов того времени натурализмом, психографией, эгобеллетристикой, по Киму, – проявление крайнего эгоизма. Роман Николаевич презрительно именует буржуазных писателей «мэтрами», замкнувшимися в своем писательском квартальчике (именно к этому отсылает загадочное название очерка), и с восторгом описывает опальных пролетарских литераторов, жизнь которых состоит из бесконечных арестов, вылазок, уроков по самозащите и оригинальных способов обойти цензуру при помощи ребусного языка.

«Три дома напротив соседних два» вышла в 1934 году небольшим тиражом, однако сразу стала событием в литературных кругах – ее высоко оценили такие мэтры, как Максим Горький и Виктор Шкловский, а знаменитый японовед Николай Конрад тут же включил очерк в список для чтения своего курса японской литературы.

Об интеллектуальной жизни Японии начала XX века написано не так уж много, и ни одна другая книга не обращается с предметом исследования столь свободно, не понимает его так глубоко и не описывает с таким юмором, как этот рассказ очевидца. Итак, этот язвительный 92-страничный очерк стал первым и на долгие годы единственным высокопрофессиональным обзором современной японской литературы.

Послания Романа Кима экономны, ярки, прицельны, содержательны, внезапны; они имеют свойство депеши, срочного сообщения. Читателя может удивить подобная безотлагательность – кажется, Киму жизненно важно было сей же час рассказать нам об элементах японской культуры, о которой его современники знали «почти столько же, сколько о юго-западной Атлантиде».

Так, «Ноги к змее», изначально задуманные Кимом как комментарии к травелогу Бориса Пильняка «Корни японского солнца» (1926), оставляют пильняковский текст далеко позади и спешат сообщить нам буквально обо всём японском в формате энциклопедических «глосс»: Великом землетрясении Канто, культе лисицы, устройстве театральной сцены в кабуки, искусстве написания иероглифа, типологии самоубийств в средневековой Японии. Один из комментариев (с пометкой «стенограмма лекции, которая никогда не будет прочитана») представляет собой многостраничную статью о ниндзя – вполне вероятно, это первое упоминание искусства ниндзюцу на русском языке. Как второй по объему и значимости публицистический труд, мы включили «Ноги к змее» в книгу в качестве самостоятельного произведения.

Вопрос популяризации «восточноазийской» культуры так волновал Романа Николаевича, что даже в 1942 году, на шестом году заключения (!) по обвинению в шпионаже в пользу Японии, Ким в письме своей жене Мариам Цын излагает целую востоковедческую программу по знакомству русскоязычного читателя с японской и китайской классикой:

Итак, резюмирую. Нам нужны японисты-литераторы, популяризаторы востоковедения, возбудители интереса к Дальнему Востоку, к его культурам, почти неведомым широкой европейской публике. Нам нужны японисты и китаисты – авторы эссе, очерков, биографических монографий, пересказов. Нам нужны авторы книг по В. Азии – для юношества. Нам нужны востоковеды, пишущие в стиле Дживелегова, Гроссмана, Тарле (в его популярных книгах) или в полубеллетристическом стиле. Да здравствует занимательность! Надо писать о Дальнем Востоке на основе достоверного материала, это во-первых, и – занимательно – это во-вторых. Шопенгауэр сказал: «Как хороший повар может вкусно приготовить даже старую подошву, так и хороший писатель самый сухой предмет может сделать занимательным». Вольтер сказал: «Все жанры хороши, кроме скучного»[1].

У Кима-публициста потрясающий стиль: он сверхкраток, хладнокровен и при том страстен, остер на язык, беспощаден к оппонентам и прекрасно эрудирован. На людей, знавших его лично, Роман Николаевич также производил неизгладимое впечатление. Ким всегда был изысканно одет (см. портрет автора), а в мемуарах современников встречаются следующие штрихи к портрету: «человек-айсберг», «дракон», «подтянут, холоден, вечно занят»[2].

В рецензиях Роман Ким с праведным гневом обрушивается на дилетантские, неправдоподобные описания Японии в советской печати. Мы включили в сборник некоторые рецензии – благодаря ярким и точным авторским аналогиям, они дают представление о громадной дистанции между зарождающимся в те годы экзотическим образом Японии и реальным положением дел.

До войны Ким работал над переводами современных японских писателей – и, вероятно, первым представил на русском языке произведения Акутагавы Рюноскэ («Дзюриано Китисукэ», «Тело женщины», «В бамбуковой роще») и Куросимы Дэндзи, а также опубликовал несколько рассказов собственного сочинения, прошедших не замеченными ни критиками,