Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Франческо Паоло Де Челья

Вампир. Естественная история воскрешения

УДК 392.28:94(4)«17»

ББК 63.3(4)51-7

Д11

Редактор серии Л. Оборин Перевод с итальянского А. Строкиной

Франческо Паоло Де Челья

Вампир: Естественная история воскрешения / Франческо Паоло Де Челья. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Культура повседневности»).

Было время, когда вампиры населяли Центральную и Восточную Европу и готовы были захватить весь континент. По крайней мере, так утверждали газеты, согласно которым на Рождество 1731 года мертвецы восстали из могил и решили объявить войну живым. В своей книге Ф. П. Де Челья рассматривает историю вампиров в Европе как беспримерную моральную панику, заставлявшую даже просвещенных людей бояться выходцев с того света и выкапывать из могил тела ни в чем не повинных усопших, чтобы предать их сожжению или проткнуть колом. Автор увлекательно и иронично рассказывает о том, как идеи вампиризма и возвращения с того света существовали в славянских, финно-угорских, романских, германских, скандинавских культурах; о том, почему местом обиталища кровососов представлялась Трансильвания; о том, как после книги Б. Стокера образ вампира освоила массовая культура. Франческо Паоло Де Челья – историк науки, профессор Университета имени Альдо Моро в Бари, научный сотрудник Института истории науки им. Макса Планка (Берлин).

Фото на обложке: Midjourney 5.2 / Freepik

ISBN 978-5-4448-2885-4

© 2023 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© А. Строкина, перевод с итальянского, 2025

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Пролог

Христос никогда не воскресал. Его тело попросту похитили, чтобы люди поверили в сбывшееся пророчество. И понеслось: свидетельства, воспоминания, истории. Да, действительно, Матфей писал, что на следующий день после смерти того, кто называл себя Сыном Божьим, первосвященники и фарисеи явились к Пилату с предупреждением: «Господин! Мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: „После трех дней воскресну“. Итак, прикажи охранять гробницу до третьего дня, чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали народу: „Воскрес из мертвых“, и будет последний обман хуже первого» (Мф 27: 63–64). Услышав это, Пилат выставил солдат на охрану гробницы. Правда, стражники эти от страха «стали, как мертвые», когда на рассвете «первого дня недели» пришли «Мария Магдалина и другая Мария», и «сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нем» (Мф 28: 2), возвещая о воскресении.

Впрочем, не так и важно, испугались те солдаты или нет, но само их присутствие подтверждало то, что никто не имел доступа к могиле – ни днем, ни ночью: а все же это произошло. Выходит, прямо перед изумленным взором караульных.

Любопытно, однако, что в других Евангелиях, по крайней мере канонических, ни о какой страже и вовсе не упоминается. В них рассказывается, как, подойдя к могиле, женщины увидели, что камень гробницы сдвинут с места (Мк 16: 4; Лк 24: 2–3; Ин 20: 1)1. Значит, все случилось еще до рассвета. Словно кто-то очень спешил, не дожидаясь истечения трех дней. Конечно, Бог не смотрит на часы, и в таких делах важен только ритм сердца. Но, откровенно говоря, трудно понять причины такой поспешности в планировании самого важного события в истории человечества:

Если Бог хотел воскресить Иисуса, сотворив всеобщее чудо, почему Он не сделал этого днем, на глазах у всех? Почему пустую могилу обнаружили только рано утром, да еще и без единого признака того, что отличало бы сверхъестественное воскрешение от тайного похищения тела?2

Будем откровенны: если не брать в расчет слова Матфея, то сцена у могилы, явленная «Марии Магдалине и другой Марии», ничем не отличалась от той, что предстала бы взору случайного наблюдателя, оказавшегося у гробницы, из которой в ночной темноте кто-то выкрал тело. С чего все должны поверить в воскрешение без свидетелей? Только потому, что некий Иисус назвал себя Сыном Божьим? Нет, это явно не на пользу его фантастической версии. И что тогда он делает? За сорок дней до восхождения на небеса он является исключительно своим последователям. А почему не Понтию Пилату и римлянам? Спросить бы напрямую, лицом к лицу: «Почему ты не явился в храме, перед людьми, перед первосвященниками? Почему не пришел к простым евреям?»3 Тогда бы ты мгновенно добился всеобщего обращения в свою веру и избавил христиан от преследований и гонений.

Из-за таких вопросов история воскрешения кажется несостоятельной. Таково, во всяком случае, мнение философа просвещения Германа Самуила Реймаруса: он упоминает, что тело Христа положили в гробницу, заранее приготовленную для Иосифа Аримафейского – христианина, который между тем не распространялся о своем религиозном выборе. Но во вторую ночь, как полагает Реймарус, тело вынесли из гробницы. Что ж, человеческое, слишком человеческое. А после возвестили о чуде. Заголосили о нем. Потому что слова способны творить историю и создавать факты. Даже самые невероятные.

Непросто было объяснить такое – и тогда, и даже в наши дни. Но Реймарус, критикуя священную историю, все же хотел сохранить образ примирителя так называемой «естественной религии» и христианства, которого он не отрицал, и в целом поддерживал идею о бессмертии души4. Вот почему, с пристрастием перечитав написанное, он засомневался и в итоге решил не печатать рукопись. Только после смерти ученого Готхольд Эфраим Лессинг опубликовал его труд5. В самом деле, чтобы вслух заговорить о подобном, нужна немалая смелость. И еще, наверное, воображение – сходное с тем, какое было у безумца Карла-Фридриха Бардта, этого enfant terrible среди богословов. Обладая чутьем романиста, он написал текст о «просвещенном самостоятельном мыслителе». Может, одно из самых гениальных сочинений, когда-либо созданных человеком*, 6.

Но все же, какие у нас есть факты? Иосиф Аримафейский действовал, возможно, через супругу Пилата: замысел был в том, чтобы представить себя другом Рима, чтобы именно ему доверили тело Иисуса. Только вот в чем дело: Иисус не умер в тот день. Распятие, бесспорно, было пыткой, но не такой, что за несколько часов лишала человека жизни. Это скорее был акт остракизма. И Христос сомневался, сможет ли вынести его: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего ты Меня оставил?» В тот момент он, скорее всего, потерял сознание, и не исключено, что с помощью некоего специально приготовленного вещества. Или, как предполагали позже, впал в состояние мнимой смерти7. Пограничное состояние, которое – при определенном денежном вознаграждении солдатам – могло быть принято за реальную смерть. И вот тогда, предположим, Иисуса перенесли в гробницу, где Никодим или кто-то другой согрел его и натер принесенными заранее мазями, чтобы в конце концов свершилось то, ради чего все это и было затеяно: воскрешение Сына Божьего.

Что ж, мы, кажется, вынуждены предположить, что все эти слаженные действия стали результатом давних совместных решений, принятых в кругу приближенных Иисуса; что сам Иисус контролировал ход истории до конца; и что заранее прописанный сценарий был единственной причиной, по которой он – с одной стороны – выбрал столь жестокий метод для устранения Мессии, а с другой – так мужественно и стойко держался под пытками8.

Рационалистическая критика, скажут нам, – не первая и не последняя – ставит под сомнение