Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

А. Ю. Давыдов

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

Народ и власть

в революционной России

Конец 1917 г. — начало 1921 г

*

© Давыдов А. Ю., 2020

© Юрченко К. А., дизайн обложки, 2020

© Оформление, ООО «Издательство

«Евразия», 2020

Введение

Исторический процесс представляет собой постоянное чередование этапов стабильности и неустойчивости. Причем временам непостоянства и шаткости присуще распространение среди активной части населения совершенно далеких от прагматизма настроений. Так было в годы военного коммунизма, к истории которых мы внимательно присмотримся. Тогда люди шли за иллюзиями, за утопиями. Признавались исключительно идеи общественного блага. Внедрять в реальность их полагалось любой ценой — зачастую огнем и мечом. Прометеевские эмоции начинали определять душевное состояние пассионариев, за которыми в конце концов было вынуждено следовать и все общество. Их позиции непременно закреплялись теодицеей (утопической доктриной), формулировавшей алгоритм движения к мировому добру и разрабатывавшей процедуры искоренения зла.

К переломным, катастрофическим временам относится период, наступивший после Октября 1917 г. и продолжавшийся до 1921 г.

Его историки все чаще определяют понятием «смута». Талантливый ученый-аграрник B. П. Данилов называл этот этап составной частью разворачивавшейся на протяжении первой трети XX века великой крестьянской революции, итогом которой явилось катастрофическое поражение сельских тружеников. Другие исследователи считали приоритетом социальной эволюции в данное время борьбу трудящихся против праздных. Третьи ученые выдвигают на первое место противостояние Европы и Азии. Четвертые обнаруживают акцент социального развития в схватке национальной, исторической России с Мировым интернационалом[1]. В любом случае никто не отвергает огромной значимости идеологически мотивированной, «прометеевской» военно-коммунистической политики большевиков как ключевого фактора нарастания смуты.

Кроме того, актуальность исследования этапа военного коммунизма возрастает в связи с тем, что тогда сформировались экономические, политические, идеологические, правовые основы порядка, просуществовавшего до 1991 г. Известный автор С. Г. Кара-Мурза отмечал, что военный коммунизм «стал частью той «матрицы», на которой воспроизводился советский строй»[2].

Большевистская теодицея исходила из всеобщей и быстрой централизации управления основными сферами общественной жизни. Однако этим в период гражданской войны в России ее содержание далеко не ограничивалось. Во всех воюющих странах похожие по форме централизаторские мероприятия проводились. Отличие России состояло в том, что они осуществлялись (вопреки всякой логике) при отсутствии главного условия — организованного политического регулятора. Получается, что идеология шла далеко впереди практической целесообразности. Большевистское «протогосударство» не имело никаких возможностей брать на себя ответственность за все общество. С жуткой неразберихой и бессмысленным растранжириванием народного богатства следует ассоциировать коммунистический штурм, а не с «комиссарами в пыльных шлемах». Тем более, особой потребности в штурмовщине не существовало: Россия, в отличие от ряда европейских стран, располагала настолько значительными ресурсами, что их хватило бы без всяких большевистских манипуляций надолго. Ленинская политика первых послереволюционных лет стала основным тормозом налаживания рационального распределения товаров, амуниции, продовольствия.

Глава 1

ВЛАСТЬ

Факторы

военной коммунизации общества

Военный коммунизм являет собой большой и последовательно формировавшийся, безоглядно и ускоренно внедрявшийся в конце 1917–1921 гг. в целях перехода общества к социализму комплекс мер социально-экономического, политического и идеологического характера. Термин вошел в политический лексикон с подачи революционера и ученого А. А. Богданова в начале 1920-х гг. Под ним подразумевали насильственное и форсированное уничтожение частной собственности и товарно-рыночных отношений, ликвидацию эксплуататорских классов[3]. Имелось в виду и всестороннее наращивание государственного руководящего начала в жизни социума.

С восторгом отозвался об указанном комплексе мероприятий видный большевик Л. Н. Крицман, назвав время ускоренного проведения данных мер в жизнь «героическим периодом великой русской революции». Доктринеры такого типа (как Крицман) считали коммунизмом насильственное изъятие урожая у крестьян, внедрение полу-рабовладельческой трудовой повинности, всеобщее огосударствление обмена. При всем том масштабное вмешательство власти в жизнь общества и каждого его члена благословлялось наукой, «единственно верной» формационной теорией. Тотальное государственное регулирование преподносилось как естественный результат марксистски обоснованной исторической эволюции. Можно сказать, история руками коммунистов поставила масштабный эксперимент по выяснению возможности создания централизованного механизма управления обществом. Испытания на «российском полигоне» закончились неудачей. Однако полученные результаты человечество с успехом использовало, выработав процедуры сочетания свободного рынка и широкого администрирования.

К XX веку русская марксистская утопия выросла на основе продолжительной исторической революционно-ригористической традиции. Фактически Ленин и его сподвижники стали продолжателями дела Емельяна Пугачева, в отличие от последнего сумевшими получить образование и освоить крайне привлекательную для дилетантов научную марксистскую догматику. Пугачевы с университетскими дипломами выступили мощной разрушительной силой. Принявшись за осуществление силовыми методами вековой человеческой мечты о всеобщем равенстве, они неизменно утверждали на практике одно и то же — деспотизм.

В историографии выявились четыре основных подхода к осмыслению темы предпосылок «военного коммунизма». Первый из них: военно-коммунистическая политика представлялась в значительной мере вынужденной и сугубо временной, рассчитанной исключительно на преодоление суровых обстоятельств гражданской войны[4]. Второй: «военный коммунизм» был стратегически и идеологически выверенным комплексом мероприятий по ускоренному переходу к коммунистическому производству и распределению. Третий (его придерживается большинство, но не автор данного труда): в военно-коммунистической политике сочетались и вынужденная войнами — Первой мировой и Гражданской — необходимость, и доктринальные основы. Наконец, некоторые ученые видят в основании изучаемой политики материальные интересы нового коммунистического чиновничьего аппарата; ими приводятся данные о росте численности бюрократов в стране в 1913–1920 гг. с 0,5 % млн до 4 млн чел.[5] Сам В. И. Ленин в январе 1919 г. писал историку Н. А. Рожкову: «Аппарат стал уже гигантским — кое-где чрезмерным»[6].

Автор этой работы не относит временные трудности, переживавшиеся Россией перед приходом к власти большевиков, к объективным факторам радикальной экстремизации внутреннего курса. Теодицея, доктрина, утопия определяли действительность, а не наоборот. Большевизация социальной реальности не была вынужденной трагическими обстоятельствами. Если 1917 г. — это катастрофа, то 1921 г. — это катастрофа в тысячной степени, несовместимая с существованием общества; такого быть не могло. Точка отсчета выбрана неправильно.

На практике не так уж плохо обстояли дела в стране и не обнаруживалось объективных причин для перехода к леворадикальной диктатуре самого экстремистского толка. С августа 1917 г. по карточкам выдавался вот такой продовольственный паек: 1,5 фунта хлеба в день, 2,5 фунта сахара, 0,5 фунта крупы, 1,5 фунта жиров, 2 фунта мяса и т. д. в месяц. Это была сказочная норма по сравнению с послеоктябрьской действительностью. Однако большевики, развернувшие мощную информационную кампанию по выявлению изъянов