Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

согласно тому, чему учил нас марксизм». В выступлениях делегатов отчетливо прослеживаются консолидировавшие большевистских руководителей идеи — о невозможности «существования советской республики рядом с империалистическими государствами», о «деятельности Российской коммунистической партии как одной из ячеек Всемирной коммунистической партии», о построении «в ближайшее время… международной коммунистической республики». Партийные деятели рассуждали о необходимости осуществления «производственного коммунизма» и планомерного всеобщего распределения продуктов, о повсеместном и добровольном переходе крестьянства к «общественной обработке земли»[14].

Все это были утопии чистой воды. Однако немалая часть населения относилась к ним с доверием. Не зря известный философ А. А. Зиновьев отмечал, что «идеология играет в коммунистическом обществе настолько значительную роль, что это общество можно рассматривать как общество идеологическое». По его мнению, важнейшую роль играла деятельность аппарата правящей партии, которому удавалось контролировать происходившие в области духовной культуры процессы, истолковывать «все происходящее в мире в духе фундаментальных принципов идеологии», «заставить граждан общества быть не только пассивными созерцателями…, а активными участниками жизненного спектакля»[15].

Прозелиты принимали доктрину за истину — научно обоснованную с позиции формационной теории и воплощавшую объективный исторический процесс. В этом отношении интерес вызывают мемуары комсомольца первых лет Советской власти (потом генерала, диссидента и эмигранта) П. Г. Григоренко. Он рассказывал: «Вместе с великой мечтой о счастье всего человечества в наше сознание вошло убеждение, что для достижения этой мечты необходима переделка всего общества, что и должна совершить диктатура пролетариата». На склоне лет мемуарист задавал себе вопрос, почему необходимость применения массового насилия для реализации светлого идеала не вызывала отторжения у мечтателей. Ответ он находил в полном с стороны молодежи доверии «простым» марксистским догмам, доходчиво изложенным авторитетными проповедниками[16].

Следует учесть, что в рассматриваемое время не имелось никакого негативного опыта реализации целым народом социальной утопии, да еще на протяжении чуть ли не столетия. Кроме того, нельзя не видеть и объективных оснований для эйфористических настроений со стороны большевиков: изнуренная мировой войной Европа бурлила. Это вдохновляло Ленина. Иллюзия мировой революции стала определять содержание большевистской практики. Дело в том, что на этапе бифуркационного перелома именно она играла роль фактора, синергетически усиливавшего многообразные усилия и проекты ленинской партии. Сама привлекательная утопическая идея в изучаемый период обладала огромной притягательностью, консолидировавшей партию.

Ориентиром для партии стало будущее и весь мир, а не настоящее и Россия. Судьба родины доктринеров интересовала мало, ибо она целиком определялась западными революциями. Отечество рассматривалось исключительно как плацдарм для мирового счастья. Отсюда — безоглядная демагогия и обдуманный популизм, с помощью которых группа харизматиков, сплотившихся вокруг сильного вождя, разрушила русскую армию, оттеснила от власти оппонентов, ликвидировала основы «старой» государственности, раскрутила маховик уравнительных и маргинальных настроений, покончила с демократией и свободами на родине. И все это — для коммунистической реконструкции мирового сообщества. Причем не может быть и речи об обмане ленинцами наивного народа. Дело обстояло сложнее и трагичнее: налицо был обычный для рассматриваемого нами периода самообман.

Обратимся к некоторым неизданным в советские годы работам вождя; коммунистической элитой они рассматривались как компромат против партии. Среди них обнаруживаются, в частности, тезисы его выступления 1 ноября 1917 г. на заседании столичного комитета РСДРП(б). Тогда средство для преодоления многочисленных трудностей, с которыми встретились большевики после прихода к власти, обнаруживалось исключительно в помощи от пролетариев Европы. Ленин заявил: «Говорят, что мы не удержим власти и пр. Но мы не одни. Перед нами целая Европа. Мы должны начать. Теперь только социалистическая революция». В сравнении с этим приближавшимся величайшим событием «все эти несогласия, сомнения — это абсурд», — считал Ленин[17]. 13 марта 1919 г. на митинге в Петрограде вождь прямо заявил: «Мы скоро увидим рождение всемирной федеративной советской республики»[18]. В марте 1920 г. Ленин требует держать наготове войска, «ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам»[19]. 23 июля 1920 г. Владимир Ильич сообщает И. Сталину о том, что «положение в Коминтерне превосходное… Следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии, надо советизировать Венгрию, а может быть, также Чехию и Румынию»[20]. Вообще идея мировой социалистической революции как панацеи для большевиков проходит красной нитью и в других публичных высказываниях и личных заметках мечтателя В. И. Ленина[21].

Коммунисты и им сочувствовавшие активисты всерьез ожидали мирового пролетарского взрыва — в их представлении неизбежного по причине его «научного» предсказания марксистскими адептами. Вот как писал о заседании VIII съезда РКП(б) его делегат, рязанский губернский прод-комиссар И. И. Воронков: «22 марта. Во время вечернего заседания в президиум влетел Бухарин и, скача и прыгая, начал что-то сообщать окружающим. Произошло замешательство. Выяснилось, что Ленина вызвали по радио из Будапешта — в Венгрии власть перешла к коммунистам»[22]. Все присутствующие в зале в едином порыве встали, запели Интернационал, долго аплодировали. После этого докладчик В. В. Оболенский (псевдоним — Н. Осинский) даже отказался выступать по (на фоне мировых потрясений) рутинному организационному вопросу».

Мы обнаруживаем фанатиков, готовых и способных без колебаний отдать свои жизни ради дела коренной реконструкции человеческого жизнеустройства в мире. В том же марте 1919 г. они создали III Интернационал (Коминтерн), обосновавшийся в Москве. Преобладающим настроением была убежденность в фатальной обреченности советской России на выполнение роли провокатора международного социализма. В апреле 1920 г. советский «Персидский интернациональный отряд» даже вторгся в Иран для изгнания оттуда англичан и открытия восточного фронта мировой революции[23].

При этом ничего плохого в самом социализме не обнаруживается — он воплотил в себе мечтания и устремления многих поколений людей. Между тем великая идея социальной справедливости все менее соответствовала большевистской практике. Уравнительность превратилась в фетиш. Раскручивая маховик вульгарных эгалитаристских настроений, бесконечно призывая «стереть с лица земли, раздавить, уничтожить»[24] врагов, ленинцы начинали делать ставку на маргиналов и аутсайдеров[25]. Тем самым им удавалось избавляться от конкурентов и упрочивать свои политические позиции. Однако тормозился прогресс. С самого прихода к власти новая элита толкала социум в сторону нищеты, а не всеобщего высокого благосостояния.

Большевики:

синтез мессианства и фарисейства

Военный коммунизм следует рассматривать в нескольких плоскостях — в партийно-политической, экономической, идеологической. Он выражал устремления и верования только одной — ленинской — части российских социалистов, к тому же не имевших сколько-нибудь существенной поддержки даже в той страте, которая объявлялась социальной базой движения (рабочих)[26]. Погруженные в марксистскую метанауку, большевики ни секунды не сомневались, что только им точно известны пути движения человечества к равенству и справедливости. Членам и сочувствующим компартии, объективно являвшимся русскими националистами, представлялась чрезвычайно заманчивой идея