Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Александр Нилин

Неокончательный диагноз: роман отложенной жизни

© Нилин А. П.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Лучше в несколько раз больше

смутиться от того,

что внутри нас самих, нежели

от того, что вне и вокруг нас.

Гоголь

Не все умеют быть стариками.

Ларошфуко

Захотелось старику

переплыть Москва-реку.

Из фольклора

До и после восьмидесяти

Надежды на новое тысячелетие я для знакомых маскировал шуткой, что на новый век я оставлен подобно тому, как в школьные времена оставляли на второй год отстающих учеников (у меня была переэкзаменовка по физике за шестой класс, но до второгодничества не дошло).

Помнил я и о том, что второгодники и в повторный сезон занимались без блеска, – и какие-то коррективы внести в свою жизнь все же собирался – и сейчас задаюсь вопросом: а внес ли уже хоть какие-то?

Новая жена в новом веке стала главным событием для меня в наступившем тысячелетии.

Этот брак скорее сохранил меня, чем переиначил, чего обычно ждут при переменах в такие-то годы.

Женился я – третий раз – на излете прошлого века, но в первые годы брака, пока обживался на новом месте и редактировал спортивный журнал, жена много ездила по всему миру – и семья для меня по-настоящему все же началась с XXI века, когда я стал называть жену Третьей Патетической, – есть у меня общее с Бетховеном: он глухой, а у меня вовсе нет музыкального слуха.

Старость, если долго живешь, длится дольше молодости. В моем случае это уже отдельная жизнь – и поскольку началась она вместе с новым веком, не знаешь, как считать ее: глубокой старостью или же, заносясь в не оставляющих меня иллюзиях, глубокой молодостью?

Я застал ровесников минувшего века, кого-то из них и близко знал – фигуранта, например, многих мемуаров Виктора Ардова, отца двух ближайших друзей моей юности.

Теперь же среди моих современников есть и ровесники нового века – им уже двадцать четыре; а у тех, кто родился в день моего восьмидесятилетия, есть шанс, прожив столько же, сколько я, войти в век следующий.

31 июля 2020 года (если что-то и радовало меня в такой день сугубо эстетически, то это симметрия цифрового обозначения года) мне исполнилось восемьдесят – пропись смягчает гуманитарию любую сумму.

День юбилея начался со ставшей для меня уже привычной за эти годы поездки в клинику, совершаемой раз в два месяца, и я второпях и волнениях забыл посмотреть в зеркало: изменился ли внешне за ночь, отделявшую семьдесят девять от восьмидесяти?

Одна из медсестер спросила, когда щегольнул я каким-то термином: «Вы имеете отношение к медицине?»

«Самое непосредственное, – ответил я, уже свыкшийся со своим положением, – как тяжело больной».

С терминами медицинскими я и в постбольничных разговорах иногда перебарщиваю – близкий мой приятель, куда больше меня обеспокоенный своим здоровьем и посещающий врачей куда регулярнее, пошутил: ты какой медицинский институт оканчивал – Первый или Второй?

Убийственный диагноз был поставлен мне ближе к осени 2005-го, но предчувствие, что произойдет со мной нечто более неприятное, не оставляло с конца лета 2004-го.

Чем больше времени отделяет меня от начала века, тем яснее понимаю, как повлияла на меня смерть друга и ровесника Бори Ардова.

Боря умер летом 2004 года.

Незадолго до кончины он уверял нас, навещавших его – обреченного – в клинике, что, если бы кто-нибудь отвез его к морю, он бы сразу же пошел на поправку.

Боря умер в конце августа, а мы с женой в сентябре поехали на Корфу – к морю.

Жена, удивленная частотой упоминания в рассказах моих на курорте Бориса, спросила: «Вы были так близки?»

И жену легко было понять: шел девятый год нашего брака, а Боря ни разу у нас не был – и с новой женой моей не был знаком, словно и не слышал о перемене в моей жизни и, как вижу сейчас, судьбе.

У моря я думал о нем больше, чем все последние его годы, вспоминал, как вместе отдыхали в Коктебеле, где мне исполнилось восемнадцать, а Боре уже полгода было восемнадцать, – и вот его больше нет, а моя жизнь продолжается, и я еще строю планы на будущее.

Первая Борина жена (мама Анны Ардовой, и сама к завершению театральной карьеры ставшая заслуженной артисткой) долго не могла взять в толк, зачем, собираясь ко мне, он не меньше часа разговаривает со мной по телефону, когда у меня – это она уже знала – мы будем говорить, часов не наблюдая.

Когда-то мы умели рассказывать во всех подробностях о событиях тех редких дней, что провели друг без друга, – дней таких со временем прибавилось: Боря служил в театре, я начинал свою журналистику, и рассказы наши становились еще интереснее.

Однажды мы собирались с ним на день рождения в генеральский дом, но встретились на Пятницкой часом раньше намеченного – и решили глотнуть портвейна: мол, и время ожидания убьем, и разомнемся перед застольем.

Боря вынес из винного магазина две бутылки по ноль семь, что даже мне показалось излишним – вполне хватило бы перед гостями и одной.

Но мой друг сказал, что свободнее будет разговаривать, если своя бутылка будет у каждого собеседника, а то будем ждать своей очереди сделать глоток и потеряем нить беседы.

Я понял, что он умирает (в начале же своей больничной эпопеи Борис все время твердил, что непременно «выцарапается»), когда нам не о чем стало с ним разговаривать. Я, конечно, не умолкал, стараясь развлечь его, но чувствовал, что ничего ему уже не интересно – и он то ли не слышит меня, то ли не слушает.

И только двадцать лет спустя мне становится понятно, что в это время, возможно, появляется желание остаться со смертью наедине.

Возникнет ли оно у меня?

Мне кажется, что знал я и знаю о Боре больше, чем кто-либо, – больше его родителей, братьев, всех жен. Знал ли он столько же про меня? Предполагаю, что кое о чем догадывался, – догадки вообще заменяли моему другу знания; но никому позднее я не надоедал до такой степени откровенными про себя рассказами, испытывая дружеское терпение.

С другой стороны, дружба наша с того и начиналась, что он сочинил