Шальная Крада - Евгения Райнеш

Шальная Крада

Пролог

Небо здесь было иное — беспокойное, жадное, ненасытное. И непривычно огромная луна: ядовито-желтая, будто сочилась топленым маслом. Звезды нависали блестящими леденцами, отливали колючей глазурью.

Так и сдохнет он, Волег Кречет, под этим чужим и страшным небом, не найдут даже останков. Да и кто попрется искать его в проклятом Чертолье? Прольются дожди, лягут снега, укроют бездыханное тело белым безнадежным саваном. А как оттепель обнажит земной покров, растащат звери кости по оврагам, сгниет одежда, рассыплется прахом. Ничего не останется. Жил Волег Кречет, будущий дружинник войска князева, да провалил испытание и сгинул. Поделом ему.

То ли наяву, то ли предсмертным бредом нависла огромная песья морда, заслонила высь. В круглых черных глазах застыла нечеловеческая печаль, светлое пятно во лбу, тёмно-серая, с пропалинами седины шерсть. Давно Волег его не видел. Надо же, явился. Вспомнил.

— Сын мой, — жалобно произнес пес. — Позволь…

— Нет, — с трудом выдавил Волег. — Ни за что…

И осенил праведным треугольником ненавистную морду. Две крупные слезы блеснули в черных глазах, затерялись в шерсти. Исчез пес, растаял в ночной тьме так же бесшумно, как и появился.

Волег безнадежно ждал, какое видение будет следующим.

Нестерпимо горела грудь под пропыленной дорожной кольчугой. Он надеялся привыкнуть к этой боли, хотя, чем дальше углублялся в проклятые земли, тем сильнее разрывало на части то, что должно было беречь. Волег знал: отзовется зеница на поганый дух Чертолья, но даже не предполагал, что боль будет такой сильной.

Он слишком долго шел по проклятой земле. Приходилось пробираться по запутанным тропам вдали от поселений, чтобы никто не увидел чужака, не стал задавать ненужных вопросов. А лес был жуткий, тот, который Волег уже и позабыл. Ни стройных стыдливых березок, ни пуховых молодецких тополей. Деревья — извилистые, перекрученные между собой толстыми стволами, приходится лезть сквозь эти уродливые петли. Под ногами вместо травы-муравы торчали вековые мохнатые корни, вздыбливая красноватую глинистую землю. Над головой переплетались навесом хищные ветки. Сквозь них небо просвечивало в клеточку.

Верный конь Бойко погиб в схватке с какой-то мелкой нелюдью. Поганые существа казались на вид тщедушными: ткни мечом и развалятся, и Волег не почувствовал сначала серьезность опасности. А когда понял, стало уже поздно: слишком много тварей этих визжало, катилось под ноги и рвало плоть мелкими острыми зубками.

Умный Бойко сразу кинулся прочь, да догнали, облепили, повисли гроздьями на вздрагивающих боках, впились когтями в гнедую гриву. Волег скатился с коня, бросился бежать, не оглядываясь. Только, слышал, как в агонии Бойко взревел коротко и яростно, а потом захрипел и затих. Сожрали выродыши Чертолья верного коня, чтоб им всем от этого пира кишки наружу выпустило.

Не попади Волег в своей преступной самоуверенности в бесовскую засаду, останься Бойко жив, так добрались бы до поганой Капи гораздо быстрей. И не успела бы зеница разъесть грудь жгучей кровью, не обессилил бы Волег настолько, что глупо, до слез глупо свалился в глубокую яму, разрытую недавно какими-то тварями. И лежал сейчас на самом ее дне, изломанный, не в состоянии пошевелиться, и только глядел в чужое сочное небо, с наслаждением выпивающим из него остатки жизни.

А ведь почти пробился. Уже видел сквозь поредевшие на окраине бора деревья черную громаду, которая уходила ввысь, насколько хватало взгляда. Жирный лунный свет отражался от аспидного монолита, безнадежно терявшегося в ночном небе. Волег знал, что предстоит еще перейти глубокий ров, окружавший Капь, как-то проскользнуть незамеченным мимо чудовищ, охраняющих поганый храм, слиться с богопротивными языческими жрецами, чтобы найти и забрать…

Пресветлый князь должен был получить то, что жаждал.

Волег от слабости покачнулся, оступился… И вот он открывает глаза, приходя в себя от невыносимой боли, и не может двинуться, только пялится в чужое тревожное небо, прощаясь с жизнью.

Не пошевелился в ответ на шорох. В глазах все плыло, и неясное лицо, заслонившее недоступные звезды, вдруг показалось таким реальным и даже человеческим. Обманчиво детское лицо в ореоле растрепанных волос. Длинная толстая коса свесилась в яму. А глаза-то — ясные-ясные, леденцовые звезды, струящие свет. Почудится же такое сквозь боль, переходящую в беспамятство. Бесовской морок, очередное искушение.

— Эй, — закричало пронзительно видение обманным то ли девичьим, то ли детским голоском. — Вы там в живе? А то вытьянка слишком уж надрывается…

— Поди прочь, поганая тварь, — только и сумел выдохнуть Волег, а еще успел осенить себя сберегающими углами. — Не искушай!

Успел сберечь душу, раз плоти все равно суждено разлететься кровавыми ошметками в пасти монстра.

Глаза морока закрутились, завертелись, улетая в чужое жадное небо, устроились среди звезд, будто всегда там были. Резали окаянным искусительным светом до тех пор, пока Волег опять не погрузился в безнадежную тьму.

Часть первая

Глава первая. Горькому Кузеньке горькая и долюшка

Перед тем как Досаде пришло время навсегда скрыться в Капи, они с Крадой почти не разлучались. То лето выдалось долгим и теплым. Девочки выносили объедки из кухни, натирали речным песком горшки, а потом под осуждающими взглядами охранных стражей-чуров сами прыгали в разогретую реку. Подальше от моста, там, где обрыв длинным козырьком нависал над берегом, — из храмовых окон это место не просматривалось. Учились плавать: смешно, по-собачьи, отфыркивая попавшую в рот воду. Вода пахла рыбой, ее, этой рыбы, вокруг кишело видимо-невидимо. Ров, окружающий Капь, — священное место, к нему просто так и подходить-то запрещалось, не то что удить.

Расплодившаяся рыба жирела на кухонных остатках, подплывала к будущим вестам, смотрела удивленно круглыми неподвижными глазами, а они хохотали и брызгались водой на нее и друг на друга. А потом лежали на берегу среди наскоро почищенных горшков, сушили волосы, чтобы младшие капены не заподозрили в лени и праздности и не послали бы других вест чистить посуду.

Досада рассказывала много историй, у них в Глубоком жили самые лучшие сказительницы, баек там сохранилось меряно-немеряно. Про чудо-юду рыбу Кит. Про дальние урочища, где встречали людей с песьими головами, не знающих ни Велеса, ни Мокошь, ни даже Вышеня. Про темные озера, по берегам которых ночами пляшут утонувшие в них девки, а если за их песнями пойти, уведут за собой на дно.

Глаза Досады блестели, сказ всегда лился, обволакивая, затягивая в историю. Словно горло у