Муза должна быть медлительной - Венедикт Васильевич Ерофеев

Венедикт Ерофеев

Муза должна быть медлительной

© Венедикт Ерофеев (наследники), 2026

© А. С. Степанова, составление, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Из записных книжек

Меня называют попросту Веничка

Из блокнотов 〈19〉58 г.

«В минуты раздраженности мне лгать нельзя, даже самая моя маленькая ложь только усиливает нервное напряжение. Когда же напряжение рассеивается – я способен врать беспредельно. Это мои лучшие минуты».

Из блокнотов 〈19〉59 г.

«Я на небо очень редко гляжу. Я и т. д.».

«Я не люблю ничего органического. Когда-то я делал исключения для полевых цветов, но и этой последней привязанностью вынужден был пожертвовать во имя последней».

Осень. «Печень функционирует нормально. Обмен веществ восстанавливается. Соответственно угасает солнце и блекнут небеса».

1964

Я на небо очень редко смотрю.

Я не люблю небо.

Кто ждет от меня утонченности, будет разочарован.

Способность на самоубийство признаем высшей духовной способностью. Все остальные подвиги, совершаемые и совершенные, сопряжены с опасностью, в которых, что там ни говори, много шансов на благоприятный исход. Самоубийство его исключает.

Бенедикт Ерофеев – самое целомудренное существо на свете. По его же собственным подсчетам (15–20/VI) – он тает всего лишь от каждой 175-й юбки по среднему исчислению.

Венедикт Ерофеев, защитник моральных завоеваний человечества.

У меня абсолютный слух. Я способен расслышать, как рушатся моральные устои на Пятницкой, 10, как плачут ангелы над погибшей душой друга Тихонова[1].

Амур выстреливал в меня 15 раз и всякий раз промахивался.

Скверный сын, скверный брат, скверный племянник, я захотел быть хорошим отцом.

Я вынашиваю в себе тайну. Потому я капризен, меня тянет на кислое, на горькое, я отяжелел в своих душевных движениях.

Я не лежу, а простираюсь.

Вздорные трудности, с которыми я расправлялся, как с филистимлянами Самсон.

Все доброе во мне – от Евангелия. Все дурное – все еще от сопротивления ему.

Я подотчетен только Господу Богу.

Не волынить, но и не пороть горячку.

Замечаю по себе, как дезорганизует физический труд, как губителен для здоровья свежий воздух.

1966

Я занят изучением моральных процессов. Тихонов – мой ассистент.

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора, и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

Двенадцатый день не пью и замечаю, что трезвость так же чувствительна, как физический труд и свежий воздух. Мелкое наблюдение: я никак не могу вспомнить один редко употребляемый и более крепкий синоним к словам «мракобес», «ретроград», «реакционер», «рутинер» – который уже день не могу вспомнить. Бьюсь об заклад, как только сниму с себя зароки и выпью первые сто грамм, припомню немедленно.

Если бы я вдруг откуда-нибудь узнал с достоверностью, что во всю жизнь больше не услышу ничего Шуберта или Малера, это было бы труднее пережить, чем, скажем, смерть матери. Очень серьезно. (К вопросу о «пустяках» и «психически сравнимых величинах».)

Великолепное «все равно». Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и потому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это – только в самые высокие минуты, т. е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особенной утраты. Это можно было бы развить.

отсутствие динамичности в моем характере

все потеряно, кроме индивидуальности

И вот еще, как мне говорить о вкусах: мне ненавистен «простой человек», т. е. ненавистен постоянно и глубоко, противен и в занятости, и в досуге, в радости и в слезах, в привязанностях и в злости, и все его вкусы, и манеры, и вся его «простота», наконец.

А вот еще одна моя заслуга: я приучил их ценить в людях еще что-то сверх жизнеспособности.

1967

А младенца своего надо заставить приготовить к 50-летию Октября какой-нибудь аттракцион: показывать, например, фиги или на пузе сплясать «Интернационал».

В одну телегу впрячь не можно

Меня и трепетную лань.

Я прикован к скале. Ко мне подлетает коршун, тюкает один раз мою печень, морщится, сплевывает и улетает обратно.

Врожденно это или нет? Меня трогает любое упоминание в сочинениях классиков о зиме, метели, вообще севере, холодах etc. То же – неприязнь ко всяким проявлениям «зноя», бурности, голубизны и п〈одобного〉.

В моей долине не умолкнет свирель и т. д. Так выбирай же между суетой и блаженством.

1969–1970

Когда отступаешь от идеалов, напоминай обвинителям, что быть совершенно благородным скучно.

Нет в мире ничего шуточного, я это знаю лучше всех, потому я 〈легкомыслен〉. А все легкомысленные – замкнуты, зато и свирепы.

И вот тогда-то я научился ценить в людях высшие качества: малодушие, незрелость и недостаток характера.

Лучшая пародия на скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница» – мы с Зим〈аковой〉[2].

1972

Оставьте мою душу в покое.

Видеть сны необходимо мне вот для чего: для упражнения и удостоверения в моральных принсипах и чтобы понять: одинаково ли оставляют след страхи и горести сна и яви. В конце концов, горе – внутренняя категория, и оно не обязано иметь под собой основание. Граф Тостой или Федор Достоевский выдуманные потрясения и утраты переживал острее и глупше, чем иной свои основательные и т. д.

Несовершенство наших душевных процессов: сравните, как отлично работает наш кишечный тракт. А здесь – застой, тошнота без выташнивания, неспособность вовремя освободиться от того, что накопилось нечистого, и т. д.

Каждая минута моя отравлена неизвестно чем, каждый мой час горек.

А что сделал в мои годы Нерон? Ровным счетом ничего.

У меня в душе, как на острове Свободы: не бывает праздничных дней.

Что ж, и мне тоже свойственно бывает томиться по прошлому, по тем временам, например, когда еще твердь не отделилась от хляби, была только тьма изначальная.

Слава богу, лишен Ordnung und Zucht – порядка и дисциплины.

1973

Мой путь саморастрачивания ничуть не хуже и не лучше других. «Что есть польза?» – спросил бы прокуратор Понтий Пилат.

Я ортодокс. Бог обделил меня. Ни одной странности.

Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций.

Меня, прежде чем посадить, надо выкопать.

Писать так, во-первых, чтобы было противно читать – и чтобы каждая строка отдавала самозванством.

В этом мире я только подкидыш.

«Ты-то, Ерофеев, возвышенных соображений, ты высмаркиваешь на все, что для них нужнее всего,