Беспощадный целитель. Том 5 - Константин Александрович Зайцев

Константин Зайцев

Беспощадный целитель. Том 5

Глава 1

Молодая девушка вошла в тронный зал без стука. Стража прекрасно знала, что Бандури разрешено заходить к Палачу в любое время. Татуировки на её руках были лучше любого пароля. В этом мрачном месте кровь говорила лучше любых слов, а её кровь была отмечена самой Триединой.

Своды нависали тяжёлым камнем, давящим на плечи. Между колоннами клубился дым от жаровен — сладкий, дурманящий, с примесью крови и мёда. Пол был выложен плитами чёрного сланца, и в каждой трещине, казалось, застыла вековая копоть. Воздух пах тем неуловимым запахом силы, который невозможно описать словами, но который узнаёт всякий, кто хоть раз стоял перед истинным владыкой.

В конце зала, на возвышении из грубо тёсаного гранита, восседал на троне седой старик. Его трон был из тех древних времён, когда не было никакой империи, а его народ был дик и необуздан. Века сменяли друг друга, но старый трон оставался, напоминая всем, кто такие владыки, сидящие на нём. Ни золота, ни бархата, ни тем более всех этих современных электронных приблуд. Только камень и сталь. Трон вырубили из монолита, принесённого ледником из северных гор, и за тысячу лет сиденье отполировалось до зеркального блеска от тел тех, кто на нём восседал. В подлокотники были вплавлены обломки клинков, каждый из которых помнил свою битву. Спинку венчали вороньи черепа, смотрящие пустыми глазами.

Коналлу Пен-Искару было восемьдесят два года, если, конечно, записи о его рождении были верны, но тот, кто посмотрел бы на него сейчас, не дал бы больше пятидесяти. Широкие плечи, всё ещё расправленные, хотя он сидел в покое. Руки, покрытые сетью старых шрамов, переплетающихся с татуировками, на которых были изображены волки, вороны и хищные угри — любимые дети Королевы ужасов, что всегда дарила Пен-Искарам своё благословение. Седая голова, коротко стриженная, с длинным хвостом жёстких волос на затылке, перехваченным кожаным ремешком. Аккуратно выведенная борода с единственной чёрной прядью у подбородка.

Он сидел, откинувшись на спинку, и в правой руке держал боевое копьё. Тяжёлое древко из чёрного дуба, выточенное руками, которых уже нет в живых, было длиной около двух метров. Широкий, хищно изогнутый наконечник, напоминающий клюв ворона, был выкован из метеоритного железа, и в его стали всё ещё можно было разглядеть звёздные разводы. На древке, покрытом лаком цвета запёкшейся крови, искусный резчик когда-то изобразил череду обнажённых девушек. Их тела извивались в танце, переплетались, текли одно в другое, и, если смотреть на копьё при правильном свете, казалось, что они движутся.

Старик поглаживал древко большим пальцем — медленно, задумчиво, не глядя. Его серо-зелёные глаза, те же, что и у девушки, что и у каждого, кто носил кровь, были устремлены в пустоту. Он думал о чём-то далёком. О старом. О том, что не отпускало уже пятнадцать лет.

Девушка остановилась в десяти шагах от трона, опустилась на одно колено и склонила голову. Хвост жёстких чёрных волос упал на каменный пол. Она не произнесла ни слова. В этом зале не говорили первыми.

Тишина тянулась долго. Свечи потрескивали — здесь не признавали электричества. Дым от жаровен медленно полз по воздуху, как сонная река.

Герцог моргнул, и его взгляд сфокусировался на девушке, и в нём, как искра в труте, зажглось узнавание.

— Руана, — голос оказался низким, хрипловатым, с той особой резкостью, какая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушались. — Зачем ты пришла?

Он не спросил, как она вошла. Не спросил, почему без доклада. Вопрос был простой, и все, кто знал этого жуткого старика, знали и как отвечать. Максимально коротко и по существу.

Девушка подняла голову. Её лицо было бледным, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами того же серо-зелёного оттенка. На правой щеке, под глазом, красовалась татуировка — полураспустившееся крыло, контуры которого терялись в волосах.

— На ветке Кернана зазеленел лист, господин.

Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду.

Старик замер. Его палец перестал гладить древко. Глаза сузились, и на мгновение в них промелькнуло что-то, чего Руана не видела на лице старого герцога никогда прежде. Растерянность. Неверие.

— Ты уверена? — переспросил он, и в голосе прорезался металл.

— Да, господин. — Руана не отвела взгляда. — Я видела своими глазами и именно поэтому посмела нарушить ваши раздумья. Вчера на нём не было ничего. Сегодня появился маленький зелёный листок. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Кровь пробудилась.

Тишина стала другой. Раньше она была тяжёлой, давящей. Теперь же она напоминала хищного зверя, готового в любой момент сорваться в прыжок. Свечи дрогнули, хотя ветра в зале не было. Дым на мгновение закрутился воронкой и тут же рассеялся.

Герцог медленно поднялся с трона. Восьмидесятидвухлетний мужчина, чьи кости должны были скрипеть, а мышцы — атрофироваться, распрямился во весь рост. Он был выше любого из молодых воинов, что несли стражу у входа. Копьё он не выпустил, но теперь держал его не как трость, а как оружие.

Он сделал два шага вниз по ступеням возвышения. Тяжёлые сапоги из сыромятной кожи глухо ударили по камню.

— Клянусь Триединой, — произнёс он, и голос его раскатился под сводами, как гром над долиной, — у моего сына есть ребёнок. И он провёл ритуал.

А потом он рассмеялся.

Это не был смех старца — дребезжащий, слабый, прерываемый кашлем. Это был смех хищника, который после долгой спячки наконец учуял добычу. Низкий, горловой, он отражался от каменных стен, множился, накладывался сам на себя — и в нём, несомненно, слышалось карканье старого ворона. Карк. Карк. Кар-кар-кар.

Руана опустила голову ниже, потому что знала: в такие моменты на герцога лучше не смотреть. В его глазах загорался тот безумный голод, который терзает каждого из этого рода. Тот же, что она видела у чистильщиков разломов.

— Лучшие вести за последние пятнадцать лет, — выдохнул Коналл Пен-Искар, и смех стих так же внезапно, как и начался. — Лучшие вести, Руана. Ты принесла мне воздух. Ты принесла мне надежду. И ради этой надежды стоит постараться.

Он подошёл к ней вплотную, и девушка почувствовала жар, исходящий от его тела. Старик протянул руку, коснулся её макушки — и в этом жесте было что-то отеческое, почти нежное.

— Встань, — велел он. — Ты сделала больше, чем любой из моих лазутчиков за последние годы. Ты будешь вознаграждена. Пусть старшие допустят тебя в скрижали