Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Савва Дангулов

ПЯТНАДЦАТЬ ДОРОГ НА ЭГЛЬ

В Марселе, в порту, мне довелось говорить со старым учителем, выходцем из Швейцарии.

— Я из Эгля, того самого Эгля, откуда ваш Ленин пошел на царя, — произнес швейцарец и залился счастливым смехом — одно то, что он из Эгля, как бы давало ему право чувствовать себя соучастником великого дела Ленина. — Кстати, говорят, что Ленин не боялся высоты и пришел к нам через перевал. Никакой высоты! У нас даже ходила притча... Когда Ленин минул перевал, его будто бы встретили пастухи, наши, орманские. «А ведь узка горная дорога? — спросил старший пастух. — Ходит молва, что в старину этих дорог было больше, и они были много шире, но человек не удержал их в своей памяти... Я вот пытался отыскать, да разве их отыщешь — вон какие горы!» — поднял глаза пастух. «Если бы они были, надо отыскать, — улыбнулся Ленин. — Наверно, у каждого должен быть свой Эгль и свои неоткрытые дороги!..» — «Большие и малые?» — нашелся пастух. Видно, он был неглуп и проник в слова Ленина, — конечно же, русский говорил не только об Эгле и неоткрытых наших дорогах. «Большие и малые», — теперь уже засмеялся Ленин.

Старый швейцарец дал волю своей фантазии, когда сказал, что Ленин пошел на царя из Эгля, но швейцарца понять можно и даже простить не грех: ведь он это сделал не для себя, а для Эгля! Если же быть точным, то с Эглем действительно связана памятная страничка в жизни Владимира Ильича, правда, не столь значительная, как утверждает старый учитель, однако заслуживающая внимания вполне: именно неподалеку от Эгля, в селении Дьяболер, летом 1895 года состоялась встреча молодого Владимира Ульянова с Г. В. Плехановым, встреча, важная для русской революции.

Признаюсь, мне была симпатична притча старого учителя и его мысль о неоткрытых дорогах, которую эта притча вложила в уста Ленина. Чем-то эта мысль, исконная, народная, перекликалась в моем сознании с тем, что волновало меня последние годы, когда я шел дорогами поиска, стремясь собрать воедино крупицы дорогого... «У каждого должен быть свой Эгль и свои неоткрытые дороги!»

Однако что я разумею под этим своим Эглем?

Есть такой закон: ты можешь знать предмет преотлично, но если ты не докажешь это твоему читателю знанием деталей, он тебе не поверит. Ты можешь сказать, что был у стен Брикстонской тюрьмы в Лондоне, и это будет для читателя голословно. Однако если ты скажешь, что в нескольких шагах от этой тюрьмы стоит ветряная мельница и русские узники Брикстона могли ее видеть, для читателя это убедительно.

Следовательно, читателя убеждает деталь. Наверно, историк может знать предмет в подробностях, не восприняв подробность зрительно, не ощутив, как она соотносится с внешней средой. Ему достаточно, что под окном Брикстонской тюрьмы стоит мельница, вид которой мог вызвать какие-то ассоциации у русских узников. Историк может довольствоваться тем, что эта мельница упоминается в труде автора, которому он доверяет настолько, чтобы с той или иной оговоркой на него сослаться. Писатель же должен эту мельницу воспринять, так сказать, воочию: ее формы, цвет, фактуру дерева, может быть, сам скрип ее крыльев.

А если так, то единственная возможность познать предмет, это его увидеть — ничто не может писателю заменить такой возможности. Но это, наверно, всего лишь первая заповедь. Она важна, но не исчерпывает главного. Как ни красноречивы дерево и камень, человек всегда расскажет многократ больше. Он может не сообщить предмету ту точность, какую способен обрести писатель при непосредственной встрече с деталью, но его рассказ обещает тебе нечто такое, что мертвая природа не сообщит, — мысль, чувство. Никто, например, не заменит тебе беседы с Георгием Константиновичем Куннели, которого я встретил в Лондоне, не воспроизведет его рассказа о Петре Кропоткине. Никто, кроме него, не сумеет сегодня показать, как Кропоткин брал косу и принимался орудовать ею в зеленом дворике своего брайтонского убежища, как наклонялся, как отставлял ногу, как замахивался косой. Ничто не заменит встречи с очевидцем. Бесценно его свидетельство. Это вторая заповедь.

И последняя: для писателя документ не менее важен, чем для ученого-историка. Ошибочно мнение, что документ, как первоядро литературы факта, призван заменить то, что некогда звалось беллетристикой. Документ не несет с собой образного мышления, и никакой способностью читателя домысливать и дорисовывать этого качества документу не сообщить. Однако документ, осмысленный и эмоционально познанный, может помочь тебе рассмотреть в герое нечто новое. Именно это чувство я испытал, увидев в парижской квартире литераторов Ли Голда и Тамары Хови письмо, написанное рукой Рида. Подлинный документ обладает силой огромной — он может дать представление об интеллекте и характере человека. Лист бумаги, исписанный рукой человека, способен навеки веков сберечь тепло, которое эта рука навсегда утратила. Ничто не сберегло это тепло, а документ сберег.

Меня увлекает исследовательское начало в работе писателя. Осенью 1967 года я совершил путешествие на Капри, повторив известный ленинский маршрут. Еще раньше я был в Лондоне, а летом 1968 года — в Норвегии и Швеции. В эти годы у меня сложилось свое досье, которое дает мне право сказать: я видел. Итог этих поездок — новое, что удалось добыть. Для меня это радость, если даже это скромно. Результат поисков: книга Карла Хови о Джоне Риде, обнаруженная мною в рукописи и хорошо изданная ГИХЛом. Книга, которая до этого никогда и нигде не выходила. Сейчас я готовлю переписку Вильямса и Робинса, где большое место занимает Ленин и Октябрь. До этого был занят публикацией последней книги Вильямса, которую в главах напечатала «Иностранная литература». В настоящей книге я рассказываю и о недавних своих поисках и находках: как привез из Норвегии переписку Фритьофа Нансена с его русскими корреспондентами, как обнаружил переписку А. М. Коллонтай с ее шведскими корреспондентами.

Однако, как ни ценна эта работа сама по себе, с нее всего лишь начинается то значительное, на что отважился писатель. Говорят, что Джон Рид вынашивал идею прозаического полотна, чем-то напоминающего известный бальзаковский замысел, где действие обнимало бы большой мир человеческих характеров и мест, с которыми столкнула жизнь этого тридцатилетнего американца, — Америка, Европа, Россия. Речь шла о романе. Наверно, в этом романе Рид видел бы и Ленина. Во многом Рид шел бы от «Десяти дней». Книга Рида принадлежит к тем счастливым созданиям литературы, где с покоряющей художественной мощью написан Ленин. Однако сам жанр романа