Беглец из преисподней - Бернард Липман

Беглец из преисподней

Пролог

Было

Десятки тысяч книг и фильмов повествуют о страшных событиях в Европе во время Второй мировой войны. Мир знает о чудовищных злодеяниях нацизма, о его бесчисленных жертвах, о заслуженном возмездии, которое настигло его главарей. Я, можно сказать, чудом выживший, уцелевший в этом аду, старался не пропустить ни одного свидетельства людей, вернувшихся из преисподней, прочитать все написанное теми, кому, как и мне, удалось спастись. Их рассказы обжигают.

Несмотря на все виденное своими глазами, самим пережитое, несмотря на прочитанные и услышанные свидетельства жертв, меня не оставляет ощущение, будто я так ни разу и не прочувствовал, не осознал до конца, как это было, как могло быть, что происходило в действительности. То ли я знаю не так уж и много, то ли человеческое сознание вообще неспособно восстановить картины ада, созданного на земле нацистами, постичь все масштабы их преступлений перед человечеством, это просто превышает наши способности уразумения. И может быть, нормальному человеку не дано сделать ужас нацистских лагерей смерти понятным другим людям. Может быть, действительно не дано. Однако я, один из тех, кто это видел и испытал, чувствую, что обязан попытаться.

Когда я начал восстанавливать и записывать пережитое, то думал рассказать все, сохранившееся в памяти, не упуская ни единой детали, назвать поименно всех жертв, палачей, их пособников, свидетелей, но вскоре понял тщетность своих намерений. Мои записки стали бы бесконечными, на них не хватило бы оставшейся жизни, и, главное, я так бы и не смог, что бы ни было написано, вместе с другими людьми прикоснуться к своей душевной муке.

И я решил поднять этот страшный пласт своей жизни и выбрать из него те эпизоды, которые дадут почувствовать и понять целое. Книжка получилась скромная. В ней так мало рассказано! Но это, пожалуй, все, что я хотел сказать людям. Может быть, этого и достаточно…

По разным причинам пришлось изменить некоторые имена и названия мест, где происходили те или иные события. Но какими бы невероятными они ни казались, во всей истории нет ни слова вымысла. Эти события действительно происходили, эти люди, в большинстве своем уже ушедшие, действительно существовали.

Временами, оглядываясь назад, перечитывая написанное, я спрашиваю себя: как это могло случиться? это не выдумка? это было?

Было.

Глава 1

Еще не построена стена Варшавского гетто, еще не отлажена нацистская машина уничтожения. Первые дни немецкой оккупации.

Я медленно иду по одной из главных варшавских торговых улиц. Меня обгоняют двое ортодоксальных евреев — с пейсами, в длинных черных лапсердаках. Один, седовласый, длиннобородый, целеустремленно шагает по тротуару. Несмотря на ощущающуюся чуть ли не физически враждебную атмосферу, он всем своим видом — не только строгой традиционной одеждой, но и высоко поднятой головой, спокойным выражением лица — демонстрирует спокойствие и достоинство.

Другой, намного моложе, едва ли старше двадцати, в окружении враждебной толпы явно чувствует себя неловко. Он старается не отстать от старшего, то и дело оступается, оборачивается на прохожих поляков, нервничает.

С противоположной стороны переходят улицу и идут нам навстречу четверо молодых эсэсовцев. В хорошо сидящей черной форме, высоких до блеска начищенных сапогах, они смотрятся настоящими красавцами, вышагивают, цокая каблуками, перебрасываются короткими фразами, посмеиваются. Поляки почтительно уступают им дорогу. Увидев евреев, эсэсовцы остановились, начали громко смеяться и отпускать шуточки, словно затеяли забавную игру.

Явно перепуганный молодой еврей повернулся к немцам спиной и попытался уйти. Старик, не глядя на своего спутника, что-то коротко и резко произнес, и пристыженный парень в нерешительности остановился. Старик тем временем с гордо поднятой головой двинулся дальше, глядя прямо перед собой. Эсэсовцы загораживали ему дорогу — чтобы их обойти, надо было шагнуть в сторону. Но он не сделал этого, даже не пошевелился. Через несколько мгновений немцы окружили его. Один из них, очень высокий блондин, сильно толкнул старика в грудь, тот упал на руки другого немца, который отбросил его третьему. Вокруг уже собиралась толпа уличных торговцев. Их симпатии были на стороне эсэсовцев, поляки насмехались над стариком, подначивали немцев.

Внезапно высокий эсэсовец ступил в центр круга, схватил старика за бороду и сильно дернул, вызвав восторг толпы. «Оторви жиду бороду!» — орали поляки.

Эсэсовец дернул за бороду еще раз и, ухватившись покрепче, стал крутить старика вокруг себя. После нескольких кругов старик упал на колени. Отпустив бороду, немец подозвал молодого еврея, который, съежившись от страха, стоял позади толпы. У него дрожали колени.

Смерив парня долгим презрительным взглядом, эсэсовец приказал ему принести все, что нужно «старому ублюдку для последней молитвы». Через несколько минут молодой еврей принес молитвенник и талес. Немец, оттолкнув парня, с издевательским почтением передал их старику. Гот, оставаясь на коленях, неторопливо облачился в талес, раскрыл молитвенник и ровным голосом стал читать свою последнюю молитву.

Много раз я слышал кадиш, и до, и после, но никогда эта торжественная молитва не тронула меня с такой силой, как к тот день. Я стоял позади толпы и слушал. Скорбь, ненависть и страх переполняли мою душу.

Старик закончил молиться. Блондин-эсэсовец с важным видом расхаживал среди столпившихся поляков и как награду за лояльность новой власти предлагал желающим поджечь бороду еврея. Из толпы раздавались смешки и одобрительные возгласы, но никто не вызвался.

Наконец один из немцев подошел к стоящей поблизости военной машине, принес немного бензина и плеснул на седую бороду. Блондин чиркнул спичкой, вспыхнувшее пламя охватило голову старика. Раздался крик боли, а потом снова зазвучали слова кадиша — старик прерывающимся слабеющим голосом читал молитву, пока его лицо не почернело и он не рухнул на тротуар.

Сотни раз мне снилась эта страшная сцена. Ее не заслонили мои собственные горести и боли последующих дней, месяцев, лет, другие ужасы, свидетелем которых я стал, не вытеснили другие мучения и смерти. Я ясно вижу горящего старика еврея, его угасающий в огне голос по сей день звучит у меня в ушах…

Это нельзя забыть. Так же как нельзя забыть прошлую, до нацистской оккупации, жизнь, которая для меня была по-настоящему счастливой.

Родился я в Варшаве весной 1925 года, в мирное время, последовавшее в Европе вслед за Первой мировой войной. Мои родители были молоды и хорошо обеспечены. Они обшивали богатых столичных дам, и я рос в атмосфере безопасности и привилегий верхнего слоя среднего класса.

У меня была сестра Сала, очень красивая девушка, такая же блондинка арийской внешности, как и наша мать.